Лазарь Карелин – Риск (страница 21)

Машина, поравнявшись, чуть притормозила, совсем почти ползком пошла, подкрадываясь будто. А из кабины высунулся знакомец недавний, мелькнувший в саду Дануты своим галстуком-лопатой. Это был местный городничий, человек с начальственным ликом на все времена. Начальственным, но в масштабе района, уезда, волости. Дальше не тянул, ликом набрякшим обозначив свои карьерные пределы.

А за баранкой сидел тот самый, о котором разговор собирался начать, — тот самый, южный, вкрадчивый человек. Горбился. Он не глядел по сторонам, вел машину. Баранка была у машины трудная, большая. Не до разговоров, когда такую машину ведешь. Горбился.

— Наше почтение! — приподнял картуз городничий. Иначе и не мог поприветствовать, из какой-то пьесы стародавней возник, ну и со стародавними словами-словцами. И вот картуз на нем был из былых времен. — Променад свершаете, смотрю? Покажите, покажите, Анна Сергеевна, пришлому человеку наш скромный городок, задальщину нашу. — Тихо ехал «Додж», ему было трудно так ползти, хрипел мотор, заикался, злился. Казалось, этот южанин за баранкой, хоть и помалкивал, но голос вот подавал, злился мотором, ярился. Один голос выстилал, другой, горбясь за баранкой, не глядя ни на кого, а лишь на дорогу в колдобинах, ярился хрипло, но вел покорно почти ползком свой могучих сил «Додж».

— Надолго к нам, дорогой товарищ-господин? — спросил городничий. — С какими, пардон, целями? Если, как ревизор, так нынче Гоголь устарел, не проведут нас никакие ревизоры. Хозяевами стали у себя. Вы там, у себя, мы — здесь. Так вот полагаю. Цели-то какие у вас, спрашиваю?

— Вам что за забота? — глянула на городничего Данута.

— У меня, Анна Сергеевна, до всего здесь забота. Ну, я, конечно, догадываюсь отчасти. Да только местечко-то застолблено. — Городничий повел глаза на своего сгорбленного водителя, его согласия в кивке ожидая. Тот и кивнул, приподнял голову, глянул на Удальцова, обжег взглядом.

— Понять бы надо, — сказал городничий, растолковывая этот яростный взгляд человека за баранкой.

— Гляжу, управляют тобой тут, городничий, — сказал Удальцов. — Крутят баранкой.

— Пришлый человек, что он может понять, — миролюбиво сказал городничий. — Но… И вообще… Одним словом, пришлый.

— Катись, катись, секретарь. — Удальцов отмахнулся рукой от напиравшего «Доджа». — А вот я тебе посоветую. Не позволяй крутить за себя баранку.

— С местным мэром изволите говорить! — возвысил голос городничий. — Я — тут… А вы — кто?.. Вы у нас пришлый и не более. Предупреждаю…

Не выдержал «Додж», надоело ему ползти, пребывая в ярости. Водителю это уж очень наскучило. Рванулась машина, умчалась.

— Вот и имя получил у вас, — сказал Удальцов. — Пришлый… И верно, пришлый я тут, он самый.

— Только не для меня, вот уж не для меня, — сказала горячо Данута. — Так ты о чем хотел предупредить?

— А он уже, этот сохлый, вашего мэра катает, крутит им, как баранкой. — Задумался Удальцов, заглянул будто в тот пыльный мешок, которого уже нельзя было не вытрясти.

А вдали, но уже и близко, громоздился стенами завод. Над ним звон стоял. Там работа шла вгрызливая, сталь впивалась в тела бревен, пилила. Там наверняка хвоей воздух был полон, дышал смолой и лесом. Рядом с тайгой, рядом с рекой стоял этот барак из досок, уже почерневших, давних, но барак этот и был заводом. Он был в три этажа. Спускался к реке, вплывал в реку горбатым кораблем. А с реки вплывали в его нутро бревна, которые багрили рабочие, странно бесстрашно бегавшие по бревнам в воде, будто по воде просто бегавшие в своих по пояс сапогах.

Сотрясалось строение лесопильни, кричало в бараке дерево. Что-то там еще сотворялось, сотрясая барак, старые его, давних досок, стены. И издали углядеть было можно, что из барака, из звона, визга, даже скрежета, выползали на волю чистейшей первозданности доски. Тянулись, выползая, извивались, а потом их подхватывали стальные лапы-руки, брали в обнимку, укладывали бережно на поляну, как невест нагих кладут на простыни.

Данута и Удальцов подходили все ближе к звону и скрежету, к белизне девической досок, к реке, где сгрудился молевой лес и где по воде, не страшась, перебегали парни в робах.

— Нравится? — спросила Данута, погордившись, вскинув голову. — Я на заводе почти все оборудование сменила. Не гляди, что стены старые, там в цехах все с иголочки. Уйму денег извела. — Она подумала, помедлила, сказала, вроде как виновато: — Вообще-то я богатая женщина, Вадим. Полагаю, богаче тебя, даже если ты там что-то такое вытворяешь в своей Москве. Но пусть это тебя не смущает. Ладно?

— Это меня не смущает, Данута, — сказал Удальцов и прикинул, а сколько она стоит — эта богатая женщина? Миллиона два-три? У него этих миллионов зеленых было что-то близко к ста. Сказать ей об этом? Мол, пусть это тебя, милая, не смущает…

А может, даже и не смутиться, а усомниться. Его деньги ведь были не совсем такими, которыми можно погордиться. Вот ее деньги были чистыми, честными, смолой пахли, а у смолы — чистый дух. А его дела, бутылочные дела — они чем пахли? Даже сюда сбежал, чтобы побыть в бесстрашии сколько-то денечков. Мишенью стала спина. Его деньги из мутноватых источников выплывали, на связях разных слепливались. Связи же были со всяченкой. Да, его река Колва была не столь, как эта, прозрачна. И уже стали рваться связи, как гнилой канат. Вспомнил спину в страхе. Вспомнил, но страха, изморози не ощутил. Избавился тут от этой изморози. В радость пошла жизнь. И все же, все же…

— Я собирался сказать тебе, предупредить, — начал свой трудный разговор, не мог дальше тянуть. — Шел к тебе вчера вечером, чтобы сказать…

— Знаю я, зачем ты шел. А не пришел бы, я сама б к тебе пришла. — Вот пошла бы и пошла. Женщины, полюбив, на себя наговаривают.

— В прозрачной короткой рубашечке?

— Накинула бы все же халатик. — Смелеют женщины, полюбив. — Но пришла бы. Это, Вадим, не я бы шла, а меня бы за руку повели. Понял, о чем я? Не догадался еще? Я, кажется, влюбилась в тебя, Вадим. Вот ты кинул Вальку, а у меня сердце оборвалось. Судьба ты моя. Или не понял?

— А ты моя.

— Я ждала тебя, ты и пришел. Постучался в первую дверь, а это была моя дверь. Судьба, да?

— Судьба.

— Хочешь, можно так нам, хочешь, сходим в Преображенский. Ты что-то шептал мне ночью, что свободен, свободен. Врал? Правду говорил?

— От тебя я не свободен, Данута, от тебя — нет.

— Господи, как ты хорошо сказал! Как поэт! Кто ты, Вадим, скажи, кто ты? Уж плохим-то ты быть никак не можешь.

— Серединка на половинку. Делец. Бизнесмен. Вообще-то я богатый мужчина. Но пусть это тебя не смущает, Данута.

— А я-то, я-то! Богаче меня, может быть?

— Полагаю. Но денежки у меня из мутных источников. Твои смолой пахнут, чистой водой. А мои очень разные имеют ароматы.

— Вот и хорошо! Закроешь свои дела, займешься моими. Ты сумеешь. Тут у нас можно много чего сделать, на чистой-то воде. Но чистой, Вадим, чистой. И лес — он тоже чистый сам по себе. Только его нельзя губить, хватать жадными руками. Я не даю. Сражаюсь. Но я женщина. Ты не дашь, ты сумеешь поставить на своем.

— Да… Ну что ж… Скажу… Надо… — Напрягся Удальцов, ушел из этого благостного мира, вошел в пыль и смрад своих вестей. — Этот человек, Данута, с которым делает дела твой Валька Долгих..

— Он не мой, не мой! Забудем о нем!

— Этот человек, гибкий этот и вкрадчивый, который вот уже и вашего пузана катает, крутит им, как баранкой, этот человек из самых страшных у нас в стране волков. Он — из стаи черных волков. И прославленный среди них. Октай — вот его имя.

— Но его зовут Гасаном.

— Нет, это Октай. Почему он здесь, у вас объявился? Такие зря не объявляются. Что он тут делает у вас? Приторговывает кедровыми досками? Он не станет мелочиться, не такой он, чтобы на досках дела делать. Что он тут замыслил?

Пока говорил, не глядел на свою Дануту, на ее завод глядел, слыша его звон и гул. Но вот — поглядел и испугался. Выбелилось лицо Дануты. Омертвели у нее губы… Она прикусила их.

— Что с тобой?! — Он притянул ее за плечи. — Что стряслось?!

— Так вот что, вот что… — Данута трудно процеживала слова, сжались губы у нее, разучились служить ей. — Они убили Геннадия, он им мешал. Они решили, что я, став женой этого пьянчуги, отойду в сторонку. Они…

— Октай этот, ты о нем?

— Так это черный волк — этот вкрадчивый? А похож! Волки умеют собачонками подольститься, а вдруг и кинулись. Похож!

— Прогоним его, и делу конец, — сказал Удальцов, которому нынче утром все было легким, все было по силам. Солнце светило мягко и угревно.

— Убили Геннадия, он им мешал. Бабушка моя им мешала. Я им мешала. Но я им была нужна. А его… Так вот что, вот что. — Она сейчас цепляла мысль за мыслью, шла по цепочке, прозревая. — Как его зовут, этого?

— Октай.

— Как узнал, кто он?

— Отрекомендовали его земляки. Помнишь, два брата-кавказца? Шашлыки нам делали.

— Вот как… Одни привозят урюк, другие привозят смерть. И еще сеть громадную приволакивают, чтобы набросить ее на наш город. Вот! Сообразила теперь! Уразумела.

Совсем близко вышли они к заводу. Уже и на заводе их заметили. Там, на реке, там, где подрагивали в наготе доски, там и там — везде их заметили, И встали с баграми на реке, застыли, их разглядывая. Дивились им. Поутих разом звон и скрежет. Встали машины.