Лазарь Карелин – Риск (страница 23)

Он прооперировал Удальцова, которому все же очень повезло, пуля бандита прошла навылет, не слишком повредив ткани. И все же надо было так «проштопать» этого пришлого, но и своего, этого любимого человека Дануты, чтобы он смог быстро на ноги встать, силу былую обрести, ибо, как оказалось, он был нужен их Дануте, но стал нужен и их городу. Взял вот и пристрелил страшного для города злодея, дракона, если бы в сказке сказывалось бы.

Но то было не в сказке, а было в жизни. Сдох дракон, спасен был город за порогами, таежный, у трех рек. Потом, может, через много лет и возникнет легенда, начнется сказка сказываться, как спасен был этот город от Дракона. Потом, когда-то… Ныне же — вот он спаситель, израненный, которого надо было излечить для будущих дел. Каких? А там видно будет, жизнь подскажет. Не сказка, а быль.

Ко времени явился Симаков, в самый миг, когда нужен был, судьба явно повелевала, а не голос шефа. Да и мог ли знать Удальцов, веля помощнику прилететь, что, переговорив с ним по телефону, рванет прямо под выстрел?

Жил в опасности, не мог не жить, вторгаясь в чужой город, в чужие судьбы, но чтобы сразу под огонь угодить, — это уж было каким-то на особицу случаем, тем самым, когда тут Судьба и Случай с большой буквы начертать себя велят. Да, риск не продумывается. А он — рисковал. Полюбил с первого взгляда — это ли не риск? Такая любовь сродни доверию, а доверие — из риска риск. Так всегда среди людей было. От века.

К Удальцову в больницу Симакова не пустили сразу же. Только Данута могла быть рядом с Удальцовым. Так сразу определилось. Она и была рядом, все дни и ночи, деятельно помогая доктору Яну. Он ее сразу в жены этому пришлому определил. Не в полюбовницы, а в ту соблизость, когда женщина в самом главном себя оказывает, в наиважнейшей своей миссии на Земле. Рожает когда, выхаживает когда, делит когда невзгоды. Это уже не любовь, а долг, обязанность, служение. Может, это и есть назначение Бога.

Симаков крутился возле больницы, изобретая, что должен делать, чтобы шефу было полегче, комфортнее. Он принялся тут, в Трехреченске, сорить деньгами. Просто насовывал крупные купюры сестрам медицинским, в их заношенные халаты, в карманы этих халатов, потому что женщины — вот народ! — деньги в руки брать отказывались. Но Симаков не верил в бессребреников. Прикидывались, как ему казалось, эти бедные женщины. Но он был настойчив. Впрочем, к доктору Яну со своими деньгами подкатиться не решился. Какой-то уж совсем был не от мира сего, этот доктор.

Прежде всего Симаков, пребывая в деятельности, вызвал своих парней, охрану, словом. Пять всего человек, но они могли, если надо, перелицевать этот город, где вот завелись бандиты и где мэр оказался в спайке с этими мерзавцами. Мэр уже пребывал в ужасе, юлил, что-то бормотал, неотступно следуя за Симаковым. Понял пузан, что это не власть — Удальцов, что это не закон — Симаков. А — что? А вот то самое, что есть и власть и закон, что это — сила, громадными владеющая деньгами. Сила сильных. Такое время настало.

Мэр не убоялся, заподозрив в Удальцове ревизора, хоть бы из самой столицы. Но мэр устрашился, уразумев, что Удальцов — денежный туз.

Всего какие-то часы отмелькали, а с неба, еще рассвет лишь занялся нового дня, свалился, именно так, большой военный вертолет, из которого вывалились громадные парни, инопланетяне какие-то, но с русской речью, но с боевым оружием в руках, крупнокалиберным, ужасающим до трепета. Что ни говори, а причудливой была жизнь, военные вертолеты прислуживали каким-то частным охранникам, оружие не скрывающим. Где закон? А вот он — Закон, страх внушающий, вот она — Сила. Так и должно, когда спит закон и дрябла законная сила.

Свалились с неба парни вооруженные, кинулись в машину, которую загодя пригнал Симаков, прихватили с собой сразу же мэра, сковав сразу же его наручниками. А он и не пикнул. Эти парни не знали о своих правах, они эти права устанавливали, брали. Сила в них затаилась, и была она убедительна, в трепет бросала.

И вот уже весь город был пятеркой боевиков прочесан, чтобы ни одного не осталось в нем сомнительного человека. А кто сомнительные-то? На чей взгляд? Пятеро из охраны Удальцова, а все же законную власть тут принялись устанавливать. Вопреки, может, закону действовали, самовластно. Но по сути-то, по смыслу жизни они за Закон стояли. Город запаршивлевать начал, русский городок. Его следовало очистить от скверны. Что и делалось. В темпе, с азартом. Местным жителям в радость. А уж там, как получится. Что потом станут писать репортеры, которые просочились уже из недалекого Соликамска и даже из Перми, — не угадаешь. Возможно, и что, де, в городе Трехреченске идет некая «разборка», «стрелка» между мафиями. Кто как напишет, кто что усмотрит. Возможно, газеты приговорят не тех, кого следует, если по совести. Возможно, начальство — пойми их, этих начальников, — обвинит тех, кто прав, защищая тех, кто не прав, виновен. Но это — потом. Если точно оценить состояние, которым жили сейчас Симаков и пятеро парней из охраны Удальцова, то это было состояние радости, азарта. Они сражались с подонками, встали на сторону честных. Сами они далеко не всегда были в зоне честности, когда человек себя одобряет. Ковали денежки. А вот сейчас кинулись шерстить тех, кто в этом городе затевал темные дела, опирался на пришлого подонка. Сейчас они занимались любезным их душам делом.

Золотом попахивало, фартом. А вот они не за фарт сражались, а против тех, кто фарт тут начал искать, творя обман, преступления, взявшись за оружие. Уже и случились выстрелы, которые все и определяют, обозначая зону убийств.

Конечно же, были погнаны из города парни Вальки Долгих. Он сам слинял куда-то. Уже в розыск был введен. Прилетели наконец-то некие следователи. Взроптали было, а кто это тут истину добывает, но тотчас смяли свой ропот. Прокуратура, милиция — они тоже знали поверх закона еще один, имя которому — сила.

Симаков был помощником человека, который был в силе в стране, потому что был богат, приближен — это уже наверняка! — к высоким кабинетам, а еще был ранен, стало быть, был вправе за себя поквитаться. И то надо было учесть, что приехавшие из Соликамска и из Перми знали давно, что в Трехреченске не все в порядке с соблюдением закона. Знали, знали. Иные и воспользовались чем-то там, закрывая глаза, иные за себя перетрусили.

Журналисты, налетев, тоже многое знали. Но помалкивали в своих былых статейках про дела, творимые в таежном за порогами городе. Знали, что там золотом попахивает. Знали, что там мэр себя повязал с какими-то людишками, с которыми уж мэру-то и рядом, так сказать, сидеть было зазорно. А он пил, дружил, надо думать, что-то и получал, делились с ним эти пришлые. Кто-то и из своих был, как вот Валька Долгих.

Прошерстили город, продули, как если бы ветер из тайги налетел, когда начинают подтаивать снежные завалы, вздымаются реки после яростного ледохода, тот самый ветерок ворвался, который с ног валит, но душу продувает.

На новую жизнь стал выходить Трехреченск, чуть было не погибший. И был у города человек, который город спас. Пришлым был человек, но уже и не пришлым. Он полюбил тут. Обрел самую из самых женщин, тут родившуюся, города этого таежного гордость, их Дануту. Друг друга они обрели. И этот человек вступился за город, не убоялся открытого боя. Не на словах сражения, а когда стреляют в тебя, сперва ножом пытаясь пырнуть. Что — слова? Нужны — дела! Поступки нужны, господа россияне и россиянки. Поступки и были явлены Трехреченску человеком поступка, Удальцовым Вадимом Ивановичем. Он стал их защитником, их надеждой.

Но пока лежал еще в больнице у доктора Яна. Этот доктор-кудесник тоже нужен был городу. Так совпало по воле Судьбы, что Данута нужна была городу, доктор Ян нужен был городу, и этот, неведомый, нужен стал городу.

Симаков не рвался к шефу. Медлил даже, страшась, что тот, придя в себя, начнет возвращать помощника в былое, указания станет давать по былым делам, отнимая у Симакова тот великолепный настрой души, каким Симаков Юра-Юрасик ныне зажил в таежном городе за порогами. Симаков не мог знать, какие перемены возможны у человека, если полюбил, в бой кинулся, вступая за любимую, на пулю напоролся, но — победил, убив бандита. Убив, не говори, убив. И сам чуть не погиб, был ранен. Убивать и Симаков умел, «альфовцем» был смолоду, воевал в Афганистане. Но он не знал, что и как у его шефа сейчас на душе, ибо убить можно и так и сяк, но если полюбил, встал на защиту… Симакову такие тонкости были не ведомы, он не спешил к шефу. Хотелось побыть в новизне жизни, в честной, азартной работе, в драке за справедливость. Он не жил так с той поры, как кинулся деньги зарабатывать, с учетом обстоятельств времени. Они были не слишком-то прозрачны — эти обстоятельства, в них мути было весьма много. А тут, у трех рек, какая-то синева прозрачная воспарила. Дышать стало привольно. Не тянуло назад, страшился разговора с шефом, который умел задать яростный тон в делах. А вдруг да и решил, прогнав волков, пошуровать в овчарне?

Шеф быстро шел на поправку, уже подниматься стал. Данута была рядом с ним, врач-кудесник его врачевал на свой манер, не позволяя залечиваться. Команда из больницы поступила Симакову, чтобы пригнал вездеход, дабы отвезти куда-то на поправку его шефа. Куда-то туда, куда надо пробираться по бездорожью на вездеходе. В городе был такой вездеход, тот самый трех-четвертной «Додж», военный носорог, от той еще войны, с гитлеровцами, что поступал по «ленд-лизу» в Россию, вернее сказать, в СССР. Уберегся в этой задальщине военный «Додж», сохранил и свои могучие силы, напор вездеходный. Этот «Додж» был Симаковым мигом реквизирован и подогнан поутру к воротам больницы. За баранку уселся сам Симаков, умевший гонять на яростных машинах, но, конечно, не на таком вот звере, знавшем еще ту войну, когда Россия умела побеждать, когда русский солдат был в чести во всем мире. Вот тогда и сражалась Россия, вот тогда и являла себя миру. И уж тогда-то и были и великий риск, великая смелость, великая самоотверженность.