Лазарь Карелин – Риск (страница 24)

В этой угловатой стальной громадине такая жила неукротимость, что Симаков, умелый водитель, боязливо сидел за баранкой, как сдающий на права.

Сперва появилась Данута, потом появился доктор Ян, потом высыпали из дверей медсестры и врачи, потом кое-кто из больных выковылял. Удальцова все не было. Куда подевался? И вдруг, никакой не израненный, в бинтах там и с палочкой, а стройный, распрямившийся, с обычной своей смелой поступью спортсмена и удачника, принарядившийся в заморскую куртку, победоносно улыбающийся, зашагал из дверей Вадим Удальцов. Издали еще помахал Симакову, поскольку знал, что он приехал, но еще не успел с ним переговорить, дать задание, взбодрить, так сказать.

Симаков выскочил из машины, кинулся к шефу, не сумев от растерянности ничего умней придумать таких вот слов:

— Гляжу, зажило, как на собаке?! — Промолвил и замер в неловкости, понимая, что брякнул совсем не то.

Но Удальцову эта фразочка понравилась.

— Может, даже как на волке. С волками задрался. А ты шуруешь во всю, как сказывают?

— Избавляемся потихонечку от жулья, Вадим Иванович. Надо же, весь город запаршивили.

— Вершитель правых дел Симаков? Это что-то новое. Не находишь?

— Так ведь стреляли в вас, Вадим Иванович.

Произошло. Произошло, верно. Но как-то не так произошло. Как-то не так.

К ним подошла Данута. Она взяла под руку Вадима, заглянула в его смеющиеся, задумавшиеся вдруг глаза, спросила:

— О чем разговор?

— А мы сами не знаем, — сказал Вадим Удальцов, по-звериному припав, принюхавшись, к женщине. К любимой так припадают, хоть и на людях. Принюхиваются, любя. Оглаживают друг друга, любя. Она и провела осторожно по его плечу, раздавшемуся от бинтов. И он дался ее ладони, знал, что не заноет плечо под ее рукой.

Во все глаза все тут смотрели на этих двоих. Людям иногда свойственно радоваться чужому счастью. Нечасто, конечно. Сейчас, здесь, возле больницы-казармы, радовались собравшиеся чужому счастью. Пожалуй, и сами становились побогаче душой. Удальцова кратко напутствовал худой, сильноплечий доктор Ян:

— Дышать, гулять, смотреть, обдумывать.

Стронулась машина, приняв в себя Удальцова и Дануту, покатила, могуче переваливаясь на бугристой дороге.

— Без охраны катим, — сказал Удальцов. — Отвык, чтобы без охраны, без молодцов чужеглазых.

— А я на что? — спросил Симаков.

— У тебя не та диоптрия, чтобы усмотреть ствол в кустах.

— А и не нужно, — сказала Данута. — Мы у себя дома. Сошло наваждение. Ты, Вадим, и отвел рукой. Тебя нынче тут вся земля хранит. Твоя земля. Кто посмеет?

Быстро проскочили через город, вкатились на уже притаежный, узкий тракт, в поля низовья, где во всю ширь в перекатах зеленели молодые всходы, трава и кустики барашковые, но и ясно было, что тут, ступи лишь, захлюпает под ногами.

— Осенью здесь морошка желтая, костяника красная, голубика синяя, брусника красно-белая, а попозже клюква вспыхнет. Осенью тут цветной ковер до горизонта. Уж до осени-то я тебя удержу, Вадим.

— Чтобы на ягодный ковер поглядел?

— На землю родную. Юра, дайте-ка я сяду за баранку. Тут пойдут трудные тропки. Надо знать, куда сворачивать, когда сворачивать.

— Этот зверь напрямик может. Вы только укажите направление, — сказал Симаков, но приостановил машину, поскольку направления-то уже не видать было. Стеной встала тайга, сразу за городом, за поймой — стена из сосен, каких-то и еще дерев, вроде как бы древней древности, из былого, из сказок. Деревья были обвиты мохом, были друг с другом хитро заплетены.

Данута вышла из машины, Симаков пододвинулся, уступая не без облегчения громадную баранку. Все же усомнился:

— Сможете?

— Смогу. Это мой «Додж». Ну, подарила мэру, откупилась. Вру, это Валька откупился, а я смолчала. Где он, кстати?

— Допрашивают. И всю его шайку изловили. Мы, если нам дать направление, быстро сработать можем.

— Как мои парни? — спросил Удальцов. — Не тесно им показалось, ничего не нарушили?

— Радостно себя ведут, как команда со счетом три ноль в свою пользу, а уже и матчу конец.

— Думаю, что матч только начинается, — сказал Удальцов. — А, Данута?

— Смотря какую игру станем играть. Какую, кстати? Ты подумал, что да как дальше пойдет, там, в больнице, подумал?

— Думать-то думал, но никак не додумывается. Вместе станем думать.

— У меня тоже самое. Думаю, думаю, а никак не додумаю.

— Обычное человеческое слабомыслие, — сказал Симаков. — Мы живем, думая, что правим, а мы вот так катим, когда и дорожки не видать. Но важно направление. Главное, чтобы был указатель. Вот вы, Данута, куда сейчас толкнетесь по тайге? Стеной деревья-то.

— Тут-то мы выберемся. — Данута стронула машину, повела, высматривая для колес какие-то едва приметные в траве, в корнях, в проглядах между стволами извивы пути. Медленно шла машина, трудно продиралась, широкой была тут избыточно, но силой брала, напором, сминая преграды тайги.

— Грубим мы тайге, — сказала Данута. — Сюда на машине не ходят. Прости, матушка.

— А все же, куда мы катим? — спросил Удальцов.

— Как куда? Дышать, гулять, смотреть, обдумывать.

И вдруг грянуло небо. Сперва — синева небес отворилась. И уж потом возникли перед глазами кусочек земли, кусочек леса стройноствольного и дом из могучих стволов, небольшой домик, но на возвышении, а за ним речка проблеснула студеным серебром.

Из дома, махая шалью, выбежала женщина.

— У меня есть в тайге своя дачка-заимка, — сказала Данута, всматриваясь в следы в корнях, что и было тут дорогой. — Ее Геннадий оборудовал. С телевизором, с сауной. Нет! Я тебя хочу с настоящей тайгой познакомить. А это Клава нам машет. Помнишь, привез с базара женщину молодую, помогала нам стол собирать? Она! Вот у нее, на ее заимке, и отведаешь, что за вкус у нашей тайги.

«Додж», тормозя неистово, скатывался, сползал с бугра, а потом вползать начал на взгорье, где и встала избушка, ушедшая на треть в землю. Но из могучих стволов была. Не ветхой показалась. В ней обязательно было тепло, печка обязательно полешками мерцала. Да и стелился дымок над крышей из призеленевших плат. Оконца были в занавесочках, два оконца, но крошечные, к зиме студеной приспособленные.

Встал «Додж». Его дух моторный был сразу потеснен духом, тут жившим, плотным, будто надышанным рекой, травами, всей тайгой.

Женщина с цветной шалью улыбчиво сбежала от своего домика, встала перед Удальцовым, выбравшимся из машины, приятельски, свойски его оглядывая. И себя показывая, улыбчиво. Цвели и сверкали у нее в разводе губ три крупных золотых коронки, передние и верхние укрыв зубы.

— Клавдия, когда успела? — спросил Удальцов, приобняв женщину. — У тебя же один зуб отсутствовал, а ты три всадила.

— Или не баско?

— Не очень, кажется, модно.

— У нас свои понятия, А вы как новенький, и даже получшали. Ты, что ли, Данута, зарумянила молодца?

— Как это? — серьезно спросила Данута.

— А так это. Баньку вам истопила, полюбовнички.

— Ему еще нельзя, — серьезно поглядела на Вадима Данута, прикинув, оценивая, что ли.

— А ты с обережением, — сказала Клавдия. — У нас из тайги какие битые мужики выходят. В баньке только врачуются. Я ему настой загодя приготовила. От души старалась! А это кто? — Клавдия подошла к Симакову, вольно так, как вещь какую, ладонью огладила его грудь. И даже позволила себе и по плечу Симакова ладонью провести. — Ничего, силенка есть. Пьешь?

— В рот не беру, — сказал Симаков, заглядевшись на эту вольнорукую, златоулыбчивую.

— Вот и хорошо. А то от нашей пьяни и детей заводить опасно.

— У меня два сына, — сказал Симаков, вроде как защищаясь от вдруг накинувшихся на него соображений.

— Бог троицу любит. Пошли в дом.

Эта Клавдия, невысокая, кряжистая, в толстых брюках таежной охотницы, облегших ее крутой зад, была влекуще хороша. Симаков влип в нее своими очкастыми глазами, близоруко потянулся во след.

— Хороша! — выдохнул. — Это она с намеком о троице или как? — Он глянул на Дануту.

Та загадочно улыбнулась.

— Может, и с намеком. Я эту корешковую Клаву давно знаю. Корешковая, загадочная. Ты не прав, Вадим, а вот ей идут эти золотые коронки. Наш, приисковый стиль. Своя мода. Это ей подружка моя Виолетта коронки вставила, когда ты в больнице лежал. Наперекор тебе, как думаю. Уж Виолетта-то у нас знает все о красоте женщины и как нам, бабам, властвовать над родом мужским.

— Виолетта твоя вроде не шибко хороша собой.

— Вот потому знает досконально, как увлекать мужчин, на какой зазыв их брать. А я вот ничегошеньки не ведаю из этой науки. Так, на ощупь, что ли.

— Ты любила своего мужа? — Удальцов спросил, зная, что не следовало спрашивать. Но спросилось вдруг. Момент дозволил. Данута ответила, помрачнев, даже подурнев, прихмурясь: