Лав Лав – Пока не вспыхнул свет (страница 2)

Она незаметно выскользнула из зала, прошла мимо официантов, которые разносили десерт, и свернула в коридор, ведущий в старую часть дома. Здесь когда-то была библиотека деда – просторная комната с высокими потолками, окнами во всю стену и запахом старой бумаги и дерева. Дед умер, когда Алисе было двенадцать, и после его смерти библиотеку почти не открывали. Мать говорила, что это «непрактично» – держать комнату, которая не приносит дохода. Но Алиса любила это место. Любила за тишину, за полумрак, за то, что здесь никто не ждал от неё улыбок.

Она шла по тёмному коридору, слыша, как музыка за спиной становится всё тише, а её собственные шаги на паркете – всё громче. Она знала этот путь наизусть: мимо двух дверей, мимо старинного комода, который никто не открывал годами, поворот налево, и вот она, дверь в библиотеку.

Она не ожидала, что кто-то будет здесь.

Но он стоял у самого окна, повернувшись спиной к коридору. Свет с улицы падал на его плечи, вырисовывая силуэт, но лица было не разглядеть. Он был высоким – выше неё, – широкие плечи, тёмная одежда. В руке он держал чашку – наверное, кофе. Он не обернулся на её шаги, и Алиса на секунду замерла, решая, развернуться или пройти мимо.

Она выбрала второе, сделав вид, что не заметила его. Прошла к двери библиотеки, положила руку на ручку.

– Вы тоже устали притворяться?

Его голос прозвучал тихо, но в тишине коридора – как выстрел. Алиса остановилась. Она могла бы проигнорировать, могла бы сделать вид, что не расслышала, могла бы открыть дверь и войти в библиотеку, закрыв за собой. Но что-то в его интонации – не насмешка, не фамильярность, а скорее усталая констатация факта – заставило её замереть.

Она медленно обернулась.

– Простите?

Он повернулся к ней, но в полумраке она всё равно не видела его лица – только очертания. Он сделал шаг в её сторону, и теперь она могла разглядеть больше: тёмные волосы, резкие черты, которые оставались в тени, глаза, которых она не видела, но чувствовала на себе.

– Я сказал: вы тоже устали притворяться? – повторил он спокойно. – Я наблюдал за вами в зале. У вас улыбка, которая не доходит до глаз.

Алиса почувствовала, как внутри что-то кольнуло – то ли раздражение, то ли узнавание. Она привыкла к комплиментам, к лести, к дежурным фразам. Но чтобы кто-то при светском мероприятии сказал ей в лицо, что её улыбка фальшива… Это было или безумно смело, или безумно глупо.

– Вы здесь гость или работаете? – спросила она, не скрывая колючести.

– А это имеет значение?

– Имеет. Гости обычно не прячутся в тёмных коридорах.

Он усмехнулся – тихо, скорее выдох, чем смех. Она заметила, что его руки – большие, с длинными пальцами – спокойно лежат на чашке.

– Тогда, наверное, я работаю, – сказал он.

Алиса не знала, что ответить. В другой ситуации она развернулась бы и ушла, оставив этого нахала в темноте. Но сегодня вечером – может быть, из-за головной боли, может быть, из-за матери с её намёками на Дмитрия Кравцова, может быть, из-за усталости, которая копилась годами – ей не хотелось возвращаться в зал.

Она прислонилась спиной к стене, скрестив руки на груди.

– И что же вы здесь делаете, если вы работаете?

– Дышу, – ответил он просто. – Там слишком душно. И слишком громко. Я не люблю места, где все говорят, но никто не слушает.

Алиса задержала дыхание. Он только что описал каждую субботу её жизни за последние три года. Каждый приём, каждый банкет, каждый ужин, где десятки людей говорили одновременно, но ни один не слышал другого.

– Вы всегда говорите то, что думаете? – спросила она.

– Только в темноте. – В его голосе снова проскользнула усмешка. – На свету я прилично молчу.

Она хотела спросить его имя, но почему-то не стала. В темноте это казалось неправильным – как будто имя разрушит ту странную прозрачность, которая возникла между ними за три минуты разговора. Имя – это ярлык. А ей сейчас не хотелось навешивать ярлыки. Она хотела просто быть здесь, в тишине, с человеком, который не ждал от неё улыбки.

– А вы? – спросил он. – Вы всегда убегаете в тёмные коридоры?

– Только когда задыхаюсь, – ответила она честно.

Повисла тишина. Алиса слышала его дыхание – ровное, спокойное. Она чувствовала его присутствие как физическую вещь: тяжёлую, плотную, но не пугающую. Он стоял достаточно далеко, чтобы не нарушать границ, но достаточно близко, чтобы она могла различить запах – что-то древесное, с едва уловимой горчинкой.

– Вам нужно возвращаться, – сказал он наконец. – Ваша мать, наверное, уже ищет вас.

– Откуда вы знаете?

– Потому что вы – главное украшение этого вечера. А украшения не должны пропадать.

Алиса услышала в его словах не комплимент, а констатацию. Именно так мать говорила о ней: «украшение», «лицо», «витрина». И почему-то именно от этого незнакомца в тёмном коридоре эти слова не вызвали привычного отвращения. Может быть, потому что он произнёс их с той же усталостью, с какой она их слушала.

Она оттолкнулась от стены, готовая идти.

– Я не узнала ваше имя, – сказала она, уже делая шаг в сторону зала.

– Я его и не называл.

– Вы назовёте в следующий раз?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела его обдумать. Алиса мысленно выругалась – она никогда не позволяла себе таких опрометчивых слов. Никогда не назначала встреч в тёмных коридорах с незнакомцами. Никогда не показывала, что ей нужно что-то ещё, кроме того, что у неё есть.

Он молчал несколько секунд. Она чувствовала, как он смотрит на неё, хотя не видела его глаз.

– Если вы придёте сюда снова – я скажу, – ответил он.

Она не ответила. Развернулась и пошла обратно по коридору, чувствуя на спине его взгляд. Музыка становилась громче, свет – ярче, и к тому моменту, когда она вышла в зал, её лицо снова приобрело нужное выражение: спокойное, чуть отстранённое, безупречное.

Мать смотрела на неё с другого конца зала с лёгким неодобрением. Алиса сделала вид, что не замечает. Она взяла бокал шампанского с подноса проходящего официанта, сделала глоток и улыбнулась подошедшей женщине, которая что-то рассказывала про свою собаку.

Но внутри у неё билась одна мысль, которую она никак не могла проглотить вместе с шампанским:

«Я приду. Я обязательно приду».

Она не знала, зачем ей это. Не знала, что будет делать в тёмном коридоре с человеком, чьего лица даже не разглядела. Не знала, что скажет ему, если придёт. Но она знала одно: впервые за долгое время ей захотелось сделать что-то, что не было запланировано, не было одобрено, не было правильным.

Впервые за долгое время ей захотелось быть живой.

Глава 2

Утро воскресенья в доме Городцовых пахло кофе и тишиной. Алиса проснулась позже обычного – солнце уже заливало комнату ярким светом, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове события вчерашнего вечера.

Тёмный коридор. Его голос. Слова, которые она не могла забыть: «Вы тоже устали притворяться?»

Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна. Вчерашний разговор казался ей теперь полуреальным – как сцена из фильма, который она посмотрела перед сном. Может быть, ей всё приснилось? Может быть, никакого мужчины в коридоре не было, а была только её усталость и желание услышать что-то, что выбьет её из привычной колеи?

Но она помнила его голос. Слишком отчётливо помнила. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. И запах – древесный, с горчинкой. И то, как он сказал: «У вас улыбка, которая не доходит до глаз».

Никто никогда не говорил ей этого раньше. Никто.

Она села в кровати, откинув одеяло. Ноги коснулись прохладного пола, и она поёжилась. Комната была большой – слишком большой для одного человека. Мебель из светлого дерева, тяжёлые шторы, картины в золочёных рамах. Всё это было подобрано матерью, когда Алисе исполнилось шестнадцать и она переехала из детской в «взрослую» спальню. Алиса тогда хотела поклеить обои с принтом, повесить яркие шторы, поставить удобное кресло, в котором можно было бы читать. Мать сказала: «Это несерьёзно. Ты уже не ребёнок».

И Алиса послушалась. Как всегда.

Она подошла к окну, раздвинула шторы. За окном был виден задний двор – ухоженный газон, кусты роз, которые мать высадила пять лет назад, и небольшая беседка, где они с отцом иногда пили чай летними вечерами. Сейчас двор выглядел пустым и каким-то сиротливым. Наверное, потому, что Алиса смотрела на него не как на часть дома, а как на декорацию – красивую, правильную, но ненастоящую.

Она отошла от окна и направилась в ванную. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Без макияжа, с растрёпанными волосами, она выглядела моложе. И более… живой, что ли. Ей захотелось остаться такой на весь день – без укладки, без платья, без маски. Но она знала, что мать уже ждёт её внизу. Воскресный завтрак был семейной традицией, и пропустить его означало вызвать вопросы, которые она не хотела слышать.

Она надела джинсы – те, что носила дома, когда никого не было, – и простую белую футболку. Волосы собрала в хвост. Посмотрела в зеркало ещё раз и решила, что так и спустится. Пусть мать видит. Пусть привыкает.

Кухня находилась на первом этаже, в конце длинного коридора. Это было самое уютное место в доме – большая комната с деревянным столом, который помнил ещё её деда, с мягкими стульями, на которых можно было сидеть часами, с огромным окном, выходившим в сад. Здесь всегда пахло выпечкой и кофе, и здесь Алиса чувствовала себя почти счастливой.