Лав Лав – Пока не вспыхнул свет (страница 1)
Лав Лав
Пока не вспыхнул свет
Глава 1
Зеркало в гардеробной Алисы было подсвечено по периметру мягкими лампочками, которые делали её похожей на витрину. Она смотрела на своё отражение и видела не себя, а образ, который собирали последние два часа: платье цвета шампань с открытой спиной, волосы, уложенные в крупные волны, макияж, который делал глаза больше, а губы – чувственнее. Всё правильно. Всё безупречно. Всё не её.
Она провела пальцами по гладкой ткани платья, чувствуя под пальцами прохладный шёлк. Это платье выбрала мать. Как и все платья в её гардеробе. Как причёску. Как украшения. Как жизнь, которую она вела уже двадцать восемь лет. Каждый элемент её внешности сегодня вечером был продиктован не её желанием, а требованиями момента, статусом семьи Городцовых, ожиданиями гостей, которые через час заполнят большой зал.
В зеркале напротив висела фотография, сделанная на её выпускном из университета: она в белом платье, с дипломом в руках, мать и отец по бокам. На отце – дорогой костюм и усталая улыбка. На матери – идеальная причёска и взгляд победительницы. Алиса на том снимке улыбалась. Та же улыбка, что и сейчас. Губы растянуты в правильную дугу, глаза чуть прищурены, но если присмотреться – в них нет ни радости, ни гордости, ни даже облегчения. Только пустота.
Она помнила тот день. Помнила, как мать поправила её перед выходом на сцену: «Улыбайся шире, на тебя смотрят». Помнила, как отец шепнул на ухо: «Я горжусь тобой», – но в его голосе не было уверенности. Помнила, как потом, на банкете в честь выпускного, она сидела за столом среди чужих людей, которые поздравляли её так, будто она сдала не государственный экзамен, а какой-то важный деловой отчёт. Никто не спросил, нравится ли ей то, что она изучала. Никто не спросил, хочет ли она работать по специальности. Все просто знали: дочь Городцовых окончила экономический факультет, теперь будет работать в семейной компании, потом выйдет замуж за достойного человека, родит детей, продолжит династию.
Всё было предопределено задолго до её рождения.
Алиса перевела взгляд на своё отражение. Ей было двадцать восемь лет, и она чувствовала себя музейным экспонатом, который раз в неделю вынимают из витрины, чтобы показать публике. Её жизнь состояла из субботних вечеров – бесконечной череды приёмов, банкетов, ужинов, на которых она должна была улыбаться, поддерживать разговор, запоминать имена, делать вид, что ей интересны истории про яхты, инвестиции и детей, которые поступили в Гарвард.
Она ненавидела эти вечера. Ненавидела с такой глубиной, что иногда, стоя в центре зала с бокалом шампанского, она чувствовала, как её тело становится чужим – руки двигаются сами, губы произносят нужные слова, лицо принимает нужное выражение, а она сама где-то далеко, запертая в стеклянной клетке собственного тела.
Но она никогда не говорила об этом вслух. Никогда.
– Алиса, ты слышала меня? – голос матери снова раздался из динамика, на этот раз с оттенком раздражения.
– Да, мам. Спускаюсь.
Она взяла клатч – маленькую сумочку из матовой кожи, внутри которой лежали помада, телефон и запасная заколка для волос. Всё, что могло понадобиться для безупречного вечера. Поправила серьгу – бриллиант сверкнул в свете лампочек – и вышла из гардеробной.
Коридор второго этажа был длинным и широким, с высоким потолком, украшенным лепниной. Стены – в тёплых бежевых тонах, картины в тяжёлых рамах. Алиса знала каждую из них с детства: вот пейзаж, который мать купила на аукционе в Лондоне, вот портрет, доставшийся от бабушки, вот абстракция, которую мать ненавидит, но держит, потому что «это хорошая инвестиция». Алиса ни разу не видела, чтобы кто-то из домашних подолгу смотрел на эти картины. Они висели здесь как напоминание о статусе, о достатке, о том, что в этом доме всё – включая искусство – подчинено логике выгоды.
Она шла по мягкому ковру, заглушавшему шаги, и думала о том, что в этом доме всё всегда было подчинено логике выгоды. Даже она.
Лестница вниз вела прямо в большой зал, где уже играла приглушённая музыка, а официанты в чёрных жилетах расставляли бокалы на длинных столах. Алиса притормозила на последней ступеньке, делая глубокий вдох. Она знала этот ритуал наизусть: спуститься с улыбкой, сделать вид, что ты рада каждому гостю, держать спину прямой, не пить больше двух бокалов, ни с кем не говорить дольше десяти минут, чтобы никто не почувствовал себя обделённым вниманием. Вдох. Выдох. Маска.
Мать встретила её у подножия лестницы – такая же высокая, такая же прямая, только волосы серебряные, а взгляд оценивающий. На ней было чёрное платье с закрытыми плечами и жемчужное ожерелье, которое Алиса помнила с детства. Мать носила его на все важные мероприятия, и Алиса всегда думала, что это дань традиции. Только потом поняла: мать просто знала, что чёрный цвет и жемчуг – это беспроигрышная комбинация, которая не требует риска.
– Хорошо, – сказала мать, осмотрев её с ног до головы. Взгляд задержался на платье, на причёске, на серьгах. – Только улыбайся живее. У тебя вид, будто ты на похоронах.
– Я просто устала, – ответила Алиса. Это было правдой, но не всей правдой. Она уставала не от работы – работы у неё, по сути, не было. Она уставала от необходимости быть не собой.
– Усталость – это роскошь, которую мы не можем себе позволить, – мать поправила у неё на плече невидимую соринку. – Ты знаешь, сегодня приезжают Кравцовы. Их сын Дмитрий недавно вернулся из Лондона. Очень перспективный молодой человек.
Алиса внутренне напряглась. Кравцовы. Она слышала это имя достаточно часто за последние месяцы. Партнёры отца, владельцы сети ресторанов, люди с деньгами и связями. И Дмитрий – их сын, о котором мать говорила так, будто он был не человеком, а выгодным предложением.
– Мам, мы это уже обсуждали.
– Мы это не обсуждали, мы это отметили как факт. – Мать говорила тихо, но отчётливо, как диктор, зачитывающий условия договора. – Он умный, воспитанный, из хорошей семьи. Тебе скоро двадцать девять.
– Мне двадцать восемь.
– В следующем месяце будет двадцать девять. Не будем цепляться к цифрам.
Алиса хотела ответить, что двадцать восемь и двадцать девять – это не просто цифры, это её жизнь. Хотела сказать, что она не хочет знакомиться с Дмитрием Кравцовым, не хочет, чтобы её оценивали как товар на ярмарке невест, не хочет очередного вечера, который закончится тем, что мать будет обсуждать «перспективы» за закрытыми дверями. Но она не сказала. Потому что знала: это бесполезно.
В этот момент дверь открылась, и в зал вошли первые гости. Мать мгновенно преобразилась – на лице расцвела улыбка, голос стал тёплым и звонким. Она шагнула навстречу вошедшим, протягивая руки для объятий, и Алиса осталась на ступеньке, наблюдая этот мгновенный переключатель. Она видела его с детства и до сих пор не могла привыкнуть. Её мать была как хамелеон, только вместо цвета меняла интонации, выражение лица, манеру держаться.
Алиса сделала шаг вниз, и её встретил знакомый гул голосов, запах цветов и дорогих духов, блеск люстр и хрусталя. Она вошла в зал, и всё закружилось, как всегда.
Следующие два часа прошли по привычному сценарию. Алиса улыбалась, целовала щёки незнакомым женщинам, пожимала руки мужчинам, которые смотрели на неё с вежливым любопытством, оценивая, как скаковую лошадь. Она слышала обрывки разговоров: кто-то купил яхту, кто-то продал сеть ресторанов, чьи-то дети поступили в Гарвард, а чьи-то – развелись. Всё это звучало как белый шум, сквозь который иногда пробивались знакомые голоса, но Алиса отвечала на автомате, не вникая в смысл.
– Алиса, дорогая, как ты похорошела! – сказала ей женщина в ярко-синем платье, которую Алиса видела в последний раз год назад и не могла вспомнить её имени.
– Спасибо, вы очень добры, – ответила Алиса, улыбаясь.
– А вы слышали, что дочка Ирины Викторовны вышла замуж за итальянца? Говорят, у него вилла в Тоскане…
– Да, я слышала, замечательная пара, – сказала Алиса, хотя слышала об этом впервые.
Она двигалась по залу, как по навигатору, зная, где нужно остановиться, кому улыбнуться, с кем обменяться парой фраз. Это был танец, который она выучила наизусть много лет назад. И каждый раз он требовал от неё всё больше сил.
Она заметила его только один раз – краем глаза, когда разговаривала с женой отцовского партнёра. Он стоял у дальней стены, почти сливаясь с тёмными панелями, и смотрел в её сторону. Не на её платье, не на её ноги, не на декольте – а именно в её сторону, как будто пытался разглядеть что-то за маской. Алиса не успела рассмотреть его лицо – женщина что-то спросила, и ей пришлось переключить внимание. А когда она снова бросила взгляд туда, его уже не было.
«Показалось», – подумала она.
Но что-то в этом мимолётном взгляде зацепило её. Что-то, чего она не могла объяснить. Может быть, то, что он смотрел не оценивающе, а как-то иначе. Как будто видел не украшение вечера, а человека.
К десяти вечера зал наполнился до отказа. Воздух стал тяжёлым от духов, сигарного дыма и шампанского. Алиса почувствовала, как начинает болеть голова – привычная боль, которая приходила ровно в тот момент, когда её организм решал, что доза притворства превысила допустимую норму. Сначала лёгкое давление в висках, потом пульсация, потом тупая, ноющая боль, которая расползалась по затылку.