Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 95)
Леча взял из рук её свиток и начал читать, с каждой строкой лицо его становилось всё мрачнее:
- Всё так и есть! Значит, коза действительно встречалась с разбойником и святотатцем, — бормотал он, голос его был полон ярости и беспокойства. — Теперь, благодаря этой семикратной дуре, он знает дорогу в замок! Завтра сюда придут его товарищи...
Мелх-Азни зарыдала:
- Авлирг, прости... Я же ещё не знала всего, что произошло, и что с этим делать! Я просто хотела как-нибудь помочь ей… Алелай... Я… никому не хотела навредить…
Леча подошёл к ней и положил ладони ей на плечи:
- Тише, Мелх, — успокаивающе сказал он. — Зато теперь ты сделала правильно, рассказав мне. Я с этим разберусь и сделаю всё, чтобы защитить нашу семью. Знаешь, тайны держатся иногда не на молчании, а на верности тем, кто по-настоящему любит…
Мелх-Азни горько плакала...
- Не бойся, сестричка! – крепко обняв, утешал её Леча. - Теперь наконец я смогу найти хоть какой-то выход из этой истории! Ты действовала по зову сердца; но уж теперь я поступлю так, как будет лучше для всех!
Она всё ещё всхлипывала, чувствуя двойную вину и страх; но тяжесть уже понемногу уходила из её сердца... Леча был рядом, она знала, что с его поддержкой она сможет преодолеть любые трудности.
- Спасибо, Авлирг, — прошептала она, и в голосе её прозвучала надежда.
Обратно к замку они ехали молча. Ночные цветы благоухали по краям тропы, словно желая утешить и успокоить путников... Позади остались два селинга — суровые памятники преступления и грозного гнева богов, молчаливо напоминающие людям об осторожности в чувствах и поступках и о хрупкой грани между счастьем и грехом.
Леча повёл коня в конюшню, а Мелх-Азни долго ещё стояла одна во дворе, беспокойно теребя бахрому своего пояса, будто держалась за ту нить, что соединяет незримо жизни братьев и сестёр — и прощает детские грехи...
* * *
Сквозь густую тень груш, что раскинули свои ветви до самой стены замка, Леча шагал быстро, не оборачиваясь. За спиной его тянулся вечер, в груди нарастала тревога — та, что не умеет говорить вслух, но жжёт, как горькое вино. Рука его сминала в кармане тонкий пергаментный свиток, в котором неосторожные слова были опаснее клинка.
Сперва зоркая Седа поведала ему о встречах Мархи с Джамболатом... Слова её испарялись в лихорадочном сознании Лечи, будто капли росы на раскалённом камне, но след их всё же оставался...
Послание Мархи, столь неожиданно добытое у робкой Мелх-Азни, стало новой ступенью к страшной догадке: Джамболат, быть может, действовал и не один?! Может быть, подземный ход уже не является тайной — для целой шайки?!
Ветер с гор, казалось, тянул запахами горного мёда и сыростью подземных туннелей... Мысли Лечи были тревожны, как небо перед летней бурей. Он снова и снова перечитывал строчки письма, будто в них была заключена судьба всего мира... Вечерние тени легли уже на каменные стены Эрдзие-Бе, в сумерках замок казался более таинственным, чем днём… Леча стоял на балконе, задумчиво комкая в пальцах пергамент. Каждая буква, выведенная неуверенной рукой Мархи, жгла ему душу, — Леча стиснул зубы. Как же так? Безрассудная, упрямая Марха, не ведая, что творит, открыла врата беды для всех — для семьи, для общины христиан… и для любимой!!! Если разбойники обнаружат тайные проходы в подземелье — под ударом окажутся не только его домашние, но и единоверцы, а значит, и Берлант...
Леча ждал недолго. Он знал: промедлить на миг сейчас — всё потерять навеки.
Он решительно шагнул к двери и позвал:
- Седа!
Та, словно ночной дух, мгновенно явилась на пороге, глаза её были встревожены.
- Отправь сейчас Испая к Тарху и Ламберду, потом у пасеки пусть ждёт меня. Пусть объявят дружине, чтобы готовились сегодня к ночным учениям, и подходили тихо к замку. Я пока к отцу…
- Ты точно всё решил? — тихо спросила сестра.
- Решил. Иди.
* * *
Солнце, словно раненый зверь, опускалось за хребет… Леча медленно вошёл в покои князя Олхудзура, где горел только один факел. Отец сидел у стола, на котором были разложены старинные кинжалы... Он задумчиво глядел в окно на багрянец заката и не сразу заметил сына. Леча стал перед ним, чуть поклонился.
- Отец, — начал он, стараясь говорить уверенно, ровным голосом, — есть дело, требующее твоего совета и дозволения.
Внутри шёл камнепад…
Князь повернул голову, в глазах его сверкнула гордая радость:
- Говори, Авлирг. Что у тебя на сердце? Или с границы новости есть?
- Я тут подумал, — Леча опустил глаза, будто собирая слова с пола, — дружине моей не мешало бы пройти учения. Время нынче тревожное, а нам не должно быть стыдно за наше войско. Молодым полезно знать, как дозор держать, если беда нагрянет. Прошу разрешить нам поиграть в охрану замка — например, двойную стражу у ворот и в самом дворе поставить, чтобы ребята сменяли друг друга. Поставить бы стражей у запасных входов — чтобы не давали врагу застать замок врасплох... Пусть ещё парни потренируются охранять, скажем, пасеку — на всякий случай. Так мы будем готовы к любым неожиданностям.
Олхудзур устремил на сына строгий, но одобрительный взгляд. За плечами — годы битв, за спиной его — вырезанная на узорчатой спинке стула родовая тамга, орлиная голова, такая же, как и на перстне... Князь усмехнулся, огладил бороду, со спокойным удовольствием улыбнулся Лече:
- Вот это мне по нраву, — сказал он. Голос его был глубок, как река в паводок. — Делаешь — делай смело! Пусть будет по-твоему. Пусть учатся парни быть зоркими и сильными, крепче только будут, а ты — командуй! Я тобою доволен. Сам бы предложил, да ты меня опередил.
Леча тихо склонил голову:
- Благодарю, отец....
- Иди, распоряжайся, — разрешил Олхудзур, снисходительно кивнув. — Молодец, сын, что о деле думаешь, не только о забавах! Не зря я тебя над дружиной поставил! Я рад, что у меня такой хьевди…
Леча тогда только позволил себе выдохнуть — коротко, будто из-под воды поднялся, — но сердце не знало покоя... Оседлав коня, он вывел его за ворота села и тут же направился в сторону Комалхи.
* * *
Леча приехал на пасеку Дзугу, — не теряя времени, поспешил прямо к дальней пристройке, еле заметной в тени старой лещины, среди ульев на заднем дворе; нырнул под ветхий навес, пропитанный ароматами мёда и воска…
В пасмурном полумраке, пропахшем дымом и сырой землёй, Леча отыскал того тайного жильца, пребывание которого под своим кровом уж много лет скрывал старый пасечник. Отец Ефрем в заношенном подряснике сидел, перебирая чётки, на камне у входа в подземелье, и в усталом лице его с посеребрённой бородой было спокойствие гор...
- Добрый вечер, отче, — приветствовал его Леча. — Прости, что поздно так.
- Для Господа времени нет, Он вечный, — улыбнулся отец Ефрем, приглашая юношу сесть напротив. — Что тяготит твою душу?
- У меня разговор есть к тебе… очень важный, - замялся Леча, не зная, с чего начать.
Монах поднял на него внимательный взгляд, часто смотревший на небо и в самое дно вины человеческой:
- Говори, Леча. Вижу, неспокойно твоё сердце.
Леча заговорил быстро, не давая себе времени на раздумья:
- Я пришёл предупредить, отец Ефрем... Не удивляйся. С этого часа, — сообщил он как о деле само собой разумеющемся, — у входов в подземелье будут каждую ночь стоять двое из самых верных моих людей — Тарх и Ламберд. Они надёжны, как скала, лучшие в моей дружине, крепкие, ловкие, верные, — ты их ещё узнаешь. Пока они живы и на страже, никто чужой не пройдёт.
- Это зачем же? — спросил отец Ефрем, глаза его потемнели и в голосе мелькнула зарождающаяся тревога. — Что там случилось, Леча? Не от жреца ль на нас ещё новая беда, после незабвенного лягушачьего соборища в Сахане?!
Леча покачал головой:
- Пока нет, отче, но осмотрительность никому ещё не вредила. Время такое, что и камни должны быть настороже. Мало ли кто шастает по лесу… Я не хочу, чтобы кто-то посторонний проник туда, где… всем нам дорога каждая жизнь. Для общей безопасности — и для моего спокойствия.
Отец Ефрем медленно осенил себя крестом:
- Не ребячью ли шалость напрасно стережёте?
- Есть, есть опасность, отец Ефрем, — проговорил Леча, стараясь улыбнуться. —Разговоры ходят, что чужие люди близ дворов бродят… недавно тут один оказался не тем, за кого себя выдавал…
Монах задумчиво кивнул.
- Не имею права рассказать всего… — опустил глаза Леча, — ты береги себя, отче. Всякое может случиться... Братьям скажи и сёстрам, чтобы не задерживались у входа, не шумели сильно. В остальном пусть всё будет так, будто ничего и не изменилось.
- Знаю, Леча, ты лишнего никогда не скажешь...
- Братья пусть не пугаются ребят моих, — добавил Леча, — пусть знают: эти двое не чужие. Тарх и Ламберд не навредят никому. Я им, как себе, доверяю. Всё им объясню, они не подведут. Если что, обращайтесь к ним, как ко мне.
Они помолчали, слушая, как гудит в ульях пчелиное войско...
Отец Ефрем улыбнулся слабо:
- Что ж, княжич, раз ты решил так — значит, есть на то причина. Благодарю тебя за попечение. Но помни: община хранится не мечом лишь, но и молитвой.
Леча кивнул. Сердце его сжалось, ведь главное, что хотел сказать, предназначалось не для всех ушей. Подземный храм для него был не только местом молитвы, но и местом, где бывала та, ради которой он готов был встать против всего мира. А если кто-то из шайки Джамболата узнает про этот ход… Рука Лечи до боли стиснула эфес...