Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 96)
- Ты, княжич, — тихо сказал отец Ефрем, — не устаёшь ли от тяжести этой?
Леча опустил голову:
- Я же не могу иначе, отче. Если те, кого я должен защитить… — и, не договорив, сжал кулаки.
В мыслях Лечи витал образ Берлант, чёрные её косы и тонкие руки в складках светлого платка… Само имя её было, как молитва — неизреченная, всегда живая в его сердце.
- Что с тобой сейчас, Леча? — спросил монах тихо, угадывая его тревогу.
Леча молчал, не желая открыть главное — как сердце его сжимается за Берлант, что он не спит ночами, думая о ней, и, если что-то с ней случится…
Но отец Ефрем понял больше, чем было сказано вслух, и добавил:
- Каждого из своих чад я поминаю, Леча. Каждого. И ту, что тебе особенно дорога. И тебя тоже. Ты всегда был мне как сын.
Леча вспыхнул и поспешно отвёл взгляд, не находя слов:
- Спасибо, отче... — тихо проговорил он. — Ты всех поминаешь и всё понимаешь. Но теперь пусть будет так… Если понадобится — сам встану у входа, чтобы враг не прошёл.
Отец Ефрем положил руку на голову Лечи:
- Бог с тобою, Леча, — сказал он с теплотой, — защищай, кого сердце велит. А мы с Лерцамисой молиться будем за вас... Да хранит тебя Господь, Хранящий того, кто хранит других.
Леча, простившись, вышел в ночную синеву и прохладу. Берлант ведь тоже здесь, этим же путём ходит — страх за неё был самым мучительным из чувств, признавался он мысленно самому себе… Ветер качал деревья, и в шелесте их ветвей слышалось ему: «Береги».
Береги замок, береги пасеку, береги храм, а больше всего — ту, чьё имя не скажешь вслух, чтобы не спугнуть счастье…
* * *
В полумраке двора Леча подозвал на миг пасечника, ловко проверил, закрыт ли запасной ход, острыми глазами привычно оглядел знакомое место и тронул за локоть молодого оруженосца, стоявшего на часах в тени лещины:
- Если чужого заметишь, Испай — подавай сигнал, кричи громче.
- Не пропустим никого, Леча!
На прощание юноша бросил назад взгляд сквозь ветви — там лунным лучом скользнул в густых зарослях к пристройке девичий силуэт: то Берлант шла на ночную службу, легко, неслышно ступая меж кустами шиповника, оглянулась на миг... В ту минуту Леча обещал себе — никто не узнает, как сердце его горит за неё; пусть все думают, что он действует лишь по долгу и обычаю, а сердце... сердце будет молчать до времени. И без того оно бьётся так, что вполне можно заменить им тот колокол над входом...
* * *
Когда Леча вернулся в замок, уже стояли во дворе у входа в подземелье Тарх и Ламберд, — оба плечистые парни из того же села, верные, надёжные, знакомы ему были ещё по детским играм...
- Ну что, хьевди,
- Никого не ждём, — отрезал Леча. — Просто учения. Но если лишний кто сунется — вы не пропустите. Я на вас надеюсь.
- Леча, — заговорил мускулистый, сухощавый Тарх, — ты скажи толком, что случилось? Ради чего двойная охрана?
Леча посмотрел им в глаза — честно, по-братски:
- Так надо. Есть вещи, о которых не спрашивают. Просто слушайте меня: приказ — значит, приказ. Ни туда, ни оттуда никого без моего слова не пускать.
- А это я люблю, хорошее дело! Пусть попробует кто сунуться! – заявил, подняв к небу меч, неутомимый, как горный поток, Ламберд.
- Вам доверю самое важное, – продолжал Леча, – будете дежурить внизу, у входа в храм. Наверху — никому об этом месте ни слова; один входит и выходит здесь, другой через пасеку — и если что, сразу ко мне, я рядом.
- Поняли, Леча, – сдержанно отвечал Тарх, крепко хлопнув друга по спине. – Мы с нашим хьевди хоть в огонь!
- За тобой, элан к1ант, хоть в самый 1Эл! – подхватил, усмехнувшись, жизнерадостный Ламберд. – Если скажешь, — и 1Эл-да
Леча кивнул и улыбнулся впервые за день, чувствуя, как груз забот уже чуть полегчал от их слов:
- Спасибо вам, братья! Пусть всегда у нас будет так.
Он ощущал теперь: на его плечах лежит ответственность не только за вверенную ему дружину, но и за судьбу тех, кого он любит. И только Бог и горы знают, как ему с этим справиться… Теперь всё, что он мог, он сделал. Остальное было в руках Хранящего... А сердце его, как птица, рвалось туда, в подземный храм, где теперь – он знал — молится о нём Берлант, веточка орешника.
* * *
Вечер был глубок, когда втроём они сошли по каменным ступеням вниз, в тень сочащихся влагой гулких сводов... Леча поставил стражей у порога, сам вошёл, чтобы успокоиться, на минуту... Отец Ефрем уже тихо молился в алтаре, горящие свечи отбрасывали дрожащие тени на иконы с грузинскими надписями... Община по очереди оглянулась на него, каждый кивнул осторожно: всех уже оповестили.
Берлант стояла у левой стены, у света маленького огонька, чуть прикрыв глаза… Она не обернулась назад на звук его шагов, но он понял, что, и не видя, она чувствует его здесь – чуть заметно вздрогнули её плечи, затрепетали, заплескались крыльями бесконечные её ресницы… Леча знал: все они здесь — под его защитой, под сенью тайны, которую нельзя ему выдать ни словом, ни взглядом. Он всё крутил на пальце перстень с орлиной головой — знаком дома, который он был рождён хранить и защищать...
Там, наверху, за стенами Цайн-Пхьеды, в ночи, уже собирались язычники — готовились встречать поутру праздник Тушоли, весёлые песни их смешивались с молитвенным пением христиан под землёй... Две веры, две судьбы — и между ними Леча, юный сын князя, — в первый раз по-настоящему взрослый и по-настоящему один.
А потом — вновь, как в те тревожные ночи, когда ветер с гор приносил весть о беде на границе, — Леча стоял на балконе своей башни, всматриваясь в тёмную зелень сада, туда, где, казалось, сама ночь затаила дыхание. В груди его, как в кузнице, гудел неясный шум пламени: не за себя — за других… за ту, что была ему дороже жизни.»
Обеты, вышитые кровью
«Жизнь моя угасала вместе с закатом… Тёмно-янтарные лучи солнца пробивались сквозь высокое окно, заливая комнату мягким светом. Тончайшее дыхание вечера проникало в башню. Вокруг стоял лёгкий дух полевых трав, принесённый ветром... Я сидела, склонившись над пяльцами, и пыталась вывести на тонком полотне дикую розу — такую, какую я когда-то, ещё ребёнком, трогала осторожно в тенистых перелесках дальнего ущелья, под треск кузнечиков и свист перепёлок... Сердце моё сжималось от боли, сладкой и невыносимой, и от этого игла упрямо не слушалась, двигалась в моих руках медленно и неуверенно, а мысли всё улетали, уносились к тому, кто стал для меня и светом, и печалью... Они витали за пределами комнаты — где-то там, средь высоких гор и глубоких долин, играл на своём пандури Жаворонок, а моё сердце трепетало перед ним от неясных желаний и несбыточных надежд, и в каждый стежок само собой вплеталось его имя.
Я сидела у окна, уронив голову на ладонь, тень усталых ресниц скользила по вышивке... У меня всё никак не выходила эта жёлтая роза, я не могла с первого раза попасть в нужное место иглой. От цветка неуловимо исходил сумрачный жар, и в лепестках его таилось всё то, в чём я не смела признаться самой себе: ожидание, тревога, тоска по Жаворонку, чьё настоящее имя я не решилась бы теперь даже прошептать вслух — так горело оно на сердце, словно уголь, присыпанный золой...
Сквозь полуопущенные ресницы я видела скорее дрожащий образ, чем вышивку: золотистый цветок на льняной ткани, - и думала не о нём, а о другом. Измученная невыразимыми предчувствиями, я поддалась зыбкому усыплению томительных дум; тело моё становилось вдруг странно тяжёлым и лёгким одновременно — я вся плыла под мягким приливом тепла, расцветающим в крови, будто сделалась сама голосом и шёпотом, зовущим любимого, ещё до того, как решилась признаться себе в этом... И, когда закрывала глаза, по цветным нитям, по теням сумрака в комнате — в каждой складке полотна, в каждом вздохе воздуха вокруг, в каждом касании пальцев — я чувствовала его присутствие, его зов. Мечтой и страхом, восхищением и губительной виной для себя, я тянулась к нему — горячо, бессознательно, отчаянно, беззащитным, впервые раскрытым бутон, легчайшей дрожью от прикосновения. Я становилась вся трепетной, незнакомой, хрупкой музыкой...
Я задумалась о том, как странно сложилась моя судьба, и как пересекаются иногда пути людей, словно нити в узоре на ткани... Руки мои были слабы, мысли путались так же, как и нити, а где-то внутри, в животе, трепетали мотыльки… Стоит мне чуть только вспомнить о нём — и всё, словно я уже и не здесь, не в своей комнате, а там, в саду, где травы выше пояса, где воздух полон пыльцы и неизреченного зова... Вот Тариэл учит меня держать кинжал; вот смуглая ладонь его ложится поверх моей, теперь опустилась мне на плечо…
Блаженное, нестерпимо мучительное мгновение!.. Сердце моё остановилось — и вновь ринулось вдогонку жизни. Я вздрогнула, испуганно встрепенулась, выронив иглу и вышивку, широко раскрыла глаза, захлопала ресницами… Но передо мной стоял вовсе не Тариэл, а Леча — старший брат мой, высокий и статный, как дуб! Сдержанный, сильный, он источал спокойствие и уверенность. Сердце моё сжалось в предчувствии: я осознала, что в этот раз Леча пришёл не просто так!
- Авлирг?! — прошептала я с облегчением, виновато опуская ресницы.
Леча смотрел на меня с тихой, чуть ироничной братской заботой, улыбаясь уголками губ, как когда‑то в детстве. От руки его на моём плече шло спокойствие, но в моей душе уже полыхал пожар — неловкость, стыд и беспокойство: брат может угадать то, что самой себе страшно назвать...