Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 93)
- Знаешь ли ты, кто я? — прервал молчание Леча.
Блеснул вблизи металл — серебряная полоска кольца с резной, чернёной орлиной головой.
Княжеское кольцо.
Бесстрастно-тусклая жила на руке, лежащей на эфесе кинжала — символа власти и угрозы... Пхагал впервые тогда увидел Лечу — и не мог спутать: так держатся только княжичи, рождённые с убеждением, что на их поступках покоится имя предков.
Пхагал, не смея поднять головы, смотрел не в глаза его, а на кольцо, будто во взгляде серебряного орла таилась решимость и сила семьи — князя Олхудзура и всей их породы. Собственная гордость гнула его шею, но в голосе прорезался невидимый надлом:
- Говорят, рука у тебя тяжёлая, хьевди, а оскорблённая память долговечнее ветра в ущелье.
Леча окинул узника пристальным, сдержанным взором, будто измеряя и приговаривая одновременно... Взгляд молодого хьевдибыл мрачен, как надвигающаяся разорванная туча. В нём читалась решимость. С минуту оба молчали: в этом молчании между связанным вором и княжичем лежал целый век — век предрассудков и кровных клятв, век боли, которой нет прощения, век позора, который невозможно отмыть ни одной молитвой!
Леча приближался, ступая медленно, без лишних жестов — как полагается мужчине, принимающему на себя вину семьи за тайный суд... Он подошёл ближе, и падавший из окна лунный свет озарил твёрдые черты. Рука княжича играла с кинжалом… Не вынимая лезвия из ножен, он постучал эфесом по опрокинутой липовой колоде, на которую взобрался Пхагал.
- Джамболат из Г1ебартойн-мохк, - начал Леча тихо. - Или мне лучше называть тебя иначе?
Пхагал вздрогнул, не смог скрыть удивления:
- Ты… всё знаешь?
Леча кивнул, не сводя с него глаз:
- Мне уже рассказали. Ты виделся с нашей сестрой тайно, нарушая обычаи и законы... Джамболат! Не за тем я пришёл, чтобы угрожать тебе пустыми словами. Я пришёл напомнить: здесь замешана не твоя лишь судьба. Ты не один со своим грехом — вокруг тебя люди, чьи честь и имена дороже самой жизни.
Он на минуту замолчал, внимательно вглядываясь в потемневшее, распухшее от пчелиных укусов лицо узника:
- Послезавтра на суде спросят тебя старейшины, что подвигло тебя украсть коня княжеского гостя, — ты обязан сказать им правду. Но об ином не говори ни слова. О встречах твоих с девушкой, о дороге, по которой приходил ты ночами в замок, о той, чьё имя тебе хочется произнести в оправдание — забудь. Ни один шаг моей сестры, ни один вздох её пусть не сорвётся с твоих уст! Не выдавай её тайну, которую можно ещё уберечь от огласки.
Пхагал скривился, в голосе его проснулись сдержанная ярость, тоска и презрение:
- А если я не захочу послушаться, элан к1ант? Может, мне легче выпустить ваши тайны на равных с признаниями моей души?!
Леча медленно наклонился, чтобы его слова падали прямо в ухо связанному:
- Ошибаешься, если думаешь, что имя княжеской дочери может стать для тебя забавой, оружием или торгом. О сестре не узнает никто, если ты промолчишь: за этим я прослежу. Если же слово твоё полетит по ветрам — вспомни о тех, кто может не вынести суда, чья жизнь рушится от одного крика. Промолчишь — живым выйдешь, своё преступление понесёшь, но не чужое горе.
- Сестру защищаешь, да? А честь как же, элан к1ант?
В голосе Лечи прозвенела сталь — честная, горячая:
- Честь не для того дана, чтобы бросаться ею на ветер. Честь — самый тяжёлый камень на сердце. Вынести до конца его сможет только тот, кто любит по-настоящему. Я не дам опорочить сестру, хоть самому мне станет хуже. С твоей стороны никто не спас бы её, а я — обязан. Это не долг брата только — это долг рода. Промолчишь — только в изгнание уйдёшь, жить будешь, а затянешь Марху в свою погибель — крови не миновать.
Пхагал посмотрел на княжича, пытаясь уловить намерение в его глазах:
- Чего ты хочешь от меня?
- Молчания, - ответил Леча, то выдвигая свой кинжал из ножен, то вкладывая его обратно. - На суде будешь говорить лишь о краже коня. Не упоминай имени моей сестры и избавь её от позора.
Пхагал, с трудом приподняв подбородок, взглянул на Лечу:
- А что будет в случае, если я откажусь?! — с вызовом спросил он.
Леча, нависший над ним, как тень, прислонил острие кинжала к его шее:
- В таком случае лично я позабочусь о том, чтобы жизнь твоя закончилась раньше, чем ты успеешь произнести её имя! Не затрагивай чести нашей семьи и не навлекай беды на Марху. Это тебе ясно?
Пхагал ощутил холод стали у собственного горла и понял, что собеседник сейчас как нельзя более серьёзен.
- Ладно, — выдохнул он. — О Мархе я не скажу ни слова. Но что будет со мной самим?
- Суд старейшин решит твою судьбу, — холодно ответил Леча, отводя клинок и убирая кинжал в ножны. — Теперь молчи и жди. Надеюсь, здесь ты не натворишь ещё чего-нибудь нового!
Молодой хьевди выпрямился, голос его был сдержан, но угроза в нём звучала, как раскат грома в гуще хмурого неба над ущельем:
- У тебя есть ещё две ночи, чтобы хорошо подумать. Привыкай к молчанию, как привыкает к хомуту вол, иначе третий рассвет станет для тебя последним. Молюсь, чтобы в душе твоей была хоть крупица благородства и памяти о тех, ради кого жертвуют жизнью!
Пхагал вздохнул. Он понимал, что выбора у него нет:
- Хорошо, элан к1ант
Леча направился к выходу, бросив на прощание:
- Послезавтра всё решится. Сейчас отдыхай, если сможешь.
Он задержался на миг в проёме двери. Орлиное кольцо блеснуло на пальце крылатым стражем... Он исчез в тишине, оставив Пхагала посреди таинственных теней перед неумолимым наказанием. Было чувство, что сама ночь притихла, сжалась — как бы не выдать ни шёпота, ни крика, что могут разрушить имя и честь…
Когда княжич ушёл, Пхагал остался один в темноте. Узник остался сидеть на соломе, разрываясь внутренне между обидой и стыдом, между соблазном героизма и страхом перед одиноким рассветом, когда придётся самому сделать выбор — хранить тайну во имя чужой чести или сжечь всех дотла правдой, что никогда не исцелит его сердца... Он знал, что его ждёт тяжёлое испытание, но из гордости был готов выдержать любые невзгоды.
* * *
Леча знал, что времени у него немного, и каждое слово должно быть взвешено. Закат уже сложил узорчатые крылья над кровлей Эрдзие-Бе, когда он, с тревогой на сердце, ступил на порог комнаты Мелх-Азни, чтобы увести её на прогулку ради важного разговора.
Вечер стекал по стенам замка так тихо, как стекает с гор едва родившийся снег... За круглым трёхногим столиком, серебряная при свете свечей, догоравших в подсвечниках, на низкой скамеечке сидела в уединении Мелх-Азни. В узких пяльцах расцветал неоконченный узор — дикая жёлтая роза, она то и дело сбивалась, убегала от иглы, словно дразнила своей невидимой жизнью. Вокруг Мелх-Азни царила тишина и особая умеренная строгость, подобная той, что бывает в жилищах мудрецов или отшельников, — лишь отблески свечей трепетали слегка на стенах. Сейчас девушка сидела с закрытыми глазами, и, будто во сне, нашёптывала что-то ветру…
Леча неслышно вошёл и положил руку на её плечо — бережно, как кладут хлеб на стол... Она вздрогнула всем телом, вскочила в испуге, и заскрипели половицы…
Увидев брата, она выдохнула облегчённо, почти смеясь.
- Ну, Авлирг, не мог ты войти как человек, а не как дух предка? — пробормотала она, тут же пытаясь скрыть испуг за ветреным озорством.
Леча не улыбнулся. После новости, принесённой Седой, он знал — Марха встречалась с Джамболатом. Леча не мог стерпеть, чтобы в доме их отца накапливались подобные секреты! Он наклонился ближе к ней и сказал, выбирая слова осторожно, будто набирал воду из студёной реки ночью:
- Мир тебе, сестрица… — невольно он чуть слышно застонал, словно нелегко давалось ему это приветствие. — Мелх, поедешь прогуляться со мной верхом? Вечер свеж и полон размышлений... Надо бы мне помолчать с тобою под шум ветра.
Девушка мягко улыбнулась:
- Поедем, Авлирг. Глаза мои уже утомились сегодня смотреть на вышивку...
Глядя весело и дерзко, она перегнулась к нему через столик:
- Но на этот раз посади меня вперёд, хорошо? В прошлый раз ты лихачил, я чуть не выпала из седла!
Смех Мелх-Азни был легче гусиного пёрышка. Они прошли вниз, по двору замка, мимо колодца, где громыхали цепью и ведром две служанки. За воротами замка село встретило их настороженными взглядами стариков, сидевших на лавке возле дома, и неожиданно холодным ветром. Они вели коня, ступая по камням, шли рядом, брат и сестра — степенно, молча, без лишних слов, под поволокой недосказанной тайны, безмолвно связавшей их и проросшей в обоих незримой нитью...
Когда вышли за ворота, конь неожиданно зафыркал... Мелх-Азни остановилась. Перед ними стояли два древних селинга — квадратные каменные постройки, которые местные жители возводили в местах, отмеченных жестокой волей небес...
- А эти столпы в честь кого были воздвигнуты? — неожиданно спросила Мелх-Азни. Белое платье её и покрывало казались в сумерках призрачными, рыжие косы блестели, словно медные нити...
Леча выглядел непривычно утомлённым и словно замкнувшимся в себе, он избегал смотреть сестре в лицо, взгляд его уходил куда-то вдаль... После рассказа Седы о проступке Мархи сердце его со странной тревогой сжималось при мысли, что и Мелх-Азни, чья душа чиста и должна быть обращена не к земному, возможно, тоже с тайной симпатией любуется кем-нибудь…