Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 91)
- А вот и видели! Клянусь медью!
Чегарди, как всегда, шаровой молнией проносилась по замку, успевая за минуту побывать во всех уголках сразу.
Марха полыхала бурным пламенем... краснее той меди, которой только что поклялась её служанка.
- Ты… хочешь отобрать у меня перед праздником все платья и оставишь только два рваных?! Интересно, как ты это объяснишь нане?! – ядовито вопрошала она Седу.
- Очень просто. Я прямо сейчас войду к ней и скажу, что ты порвала оба… когда раскачивала на качелях Мелх-Азни. Ты у нас ничего не умеешь носить красиво – ни платье, ни тамгу!
Марха опустила глаза.
- Качели вещь опасная, – ровным голосом продолжала Седа. – Ты ведь знала уже, что запрещено, – добром такое не могло кончиться. Тебя предупреждали!
Повозмущавшись для порядка и потешившись от души, Седа увела меня, заодно и мою клятвенную сестру – помогать мне с примеркой.
* * *
Чегарди, не унимаясь, шептала мне на ухо:
- Я ведь сразу узнала — твой. Значит, на память взял! Значит… это он нас ночью в домике увидал, и косыночку твою, что ты у камина обронила, это он от огня отодвинул — вот и гребешок прихватил, пока на тебя любовался…
- Но ты же мне, помнишь, говорила — Жаворонок чистый, хороший?!
- А теперь разве я сказала, что он плохой?!Что же тут дурного, если Жаворонок о тебе думает…
- Чегарди! Прекрати!!!
- Да, ведь ты ему нравишься!
- Чегарди!!!
- Ну, это ясно. Он проходил мимо нашего къулли, хотел подёргать тебя за косичку, но побоялся разбудить, вот и взял на память гребешок! А что ещё ему оставалось делать?
Я была почти в оцепенении: страх, радость, восторг и стыд смутили меня, как весеннюю воду, поднятую жеребцом у брода. Я подумала — а если правда?! Он видел ещё тогда меня спящую?! А если… если и он теперь мечтает обо мне… так же, как я о нём?!
- …А что же нам теперь с тем, вторым, гребнем делать? – размышляла вслух Чегарди.
Я словно очнулась и, долго не раздумывая, отправила её как можно скорее вернуть гребень Мархи на место. Нехорошо без позволения брать чужие вещи… и, к тому же, с тех пор как Тариэл нашёл мой настоящий гребень, больше нет никакой необходимости прикасаться к вещам Мархи...
Чегарди — нельзя сказать, чтобы охотно, — тем не менее отправилась выполнять моё поручение. Отпустив девочку, я выглянула из комнаты в коридор… В замке было прохладно и тихо. Я замерла, не в силах сделать ни шагу, ни вдоха... Мимо шёл наверх по лестнице Тариэл!
- Мелх-Азни, — тихо сказал он, — ты что-то печальна сегодня.
Я едва не задохнулась:
- Нет… просто устала немного.
Он улыбнулся, и в улыбке этой было столько нежности и лёгкой насмешки, что я почувствовала, как щёки мои вспыхивают алым...
- Не бойся меня, — сказал он, — я не обижу тебя. Хочешь, вечером спою тебе новую песню?
Я кивнула, не смея смотреть ему в глаза...
Весь день тот я была как в тумане. Всё казалось нереальным: цветы, сад, голоса домашних, даже собственное тело... Я то и дело ловила себя на мысли, что жду его появления, жду его голоса, его взгляда — и каждый раз, когда он проходил мимо, сердце моё сжималось и замирало, а внутри поднималась горячая, нестерпимая волна нежности и страха, радости и боли. На кухне, помогая Хассе, я роняла плошки, не слышала, как она обращается ко мне, а когда нана вошла на кухню и дотронулась до моего плеча, я вздрогнула, будто меня обожгли.
Весь день я боялась, что это всем будет видно: что Тийна заметит, как я краснею, едва появляется он; что Хасса поймёт, почему я тоже не могу ничего есть за столом; что Леча догадается обо всём по моим глазам; что Марха опять будет смеяться надо мной... Я старалась быть незаметной, тихой, как тень, сдерживать мятущееся дыхание, но это чувство — оно сильнее меня, оно всё разрастается, как весенний разлив, затапливая всё вокруг, и я не могу, не могу его унять…
Весь день, с утра я затаённо следила за его движениями, слушала его голос, как зачарованная. Адаты и строгие правила семьи не позволили бы мне проявлять своё восхищение им открыто; но как замирало сердце моё всякий раз, когда проходил он мимо!.. Оно начинало биться во мне так громко, что мне казалось — его слышит весь дом. Я боялась встретиться взглядом с Тариэлом, но не могла не искать его глазами, не могла не ловить каждый его жест, каждую улыбку, каждое слово. Вдруг он всё-таки догадается, что я всё время думаю о нём?! Я так страшилась его взгляда — и жаждала его. Я хотела растворяться в его голосе — и боялась, что он узнает, как я слаба, как ранима, как не умею скрывать своих чувств...
В тот день всё было наполнено светом и тревогой, нежностью и страхом, радостью и болью. Я была — как тонкая веточка, гнущаяся под ветром, как капля росы на рассвете, готовая скатиться с лепестка, если кто-то дотронулся бы до меня слишком резко. Я изнемогала, страдая и наслаждаясь, и умоляла богов, чтобы никто не догадался, как изменилась я, как люблю, как боюсь и жду его взгляда, слова, случайного прикосновения…
Весь день тот потом проходил для меня как в тумане: я снова помогала Хассе по дому и по двору — кормила кур, мыла кувшины… плела потом вместе с Мархой и Седой венки из полевых цветов к празднику... отбирала вместе с Чегарди травы для будущих зелий, которые надо будет передать потом наставнику, учила с нею молитву Тушоли… слушала, как отец беседует с гостем, — и всё время, чувствуя на себе зелёный взгляд, трепетала, словно лист на ветру... Я боялась себя самой, боялась своих чувств, боялась, что все вокруг заметят мою тайну... В голове моей роились мысли — лёгкие, как мотыльки, такие же неуловимые.
Весь день тот я ходила, как во сне, путала слова, за столом роняла ложку, не слышала, что мне говорят. Но в душе теплилась тихая, светлая радость: и гребень мой вернулся ко мне, и теперь в нём — словно частичка Тариэла, его руки, его дыхание, его улыбка… Вечером, когда мы все собрались в зале, он взял пандури и запел. Я сидела в тени, стараясь быть незаметной, но каждая нота его голоса, каждый перебор струн отзывались во мне болью и восторгом. Я исподтишка любовалась на его руки, на его шею, на его губы, и мне казалось, я сейчас расплачусь — от счастья, от страха, от того, что мне нельзя даже мечтать о нём…
Весь день тот словно был намечен ещё вчерашним вечером, когда в соседних долинах закатное небо сходило на плечи гор и запах молодой травы носился по двору и саду, напоминая, что всё живое — переменчиво, хрупко, неуловимо... Я ходила — то по комнатам замка, то по лестнице, то будто по краю сна собственной души, и всё внутри меня жило тайной, светлой, непрерывно щекочущей внутри невыносимостью...
Весь день моя Чегарди пыталась что-то мне сказать — только соберётся говорить, как тут же или кто-нибудь подходил к нам, или раздавался крик из замка, - то она срочно требовалась Мархе, то её звали к себе старшие слуги, - или налетал ветер, унося её слова... Я чувствовала, что девочка хочет открыть мне нечто важное, но не может. Всё вокруг меня было полно недосказанности, и оттого сердце моё становилось ещё более уязвимым, ещё более открытым для боли и счастья…
А я — только и могла, что вновь и вновь возвращаться мыслями к тому, чей образ стал для меня светом, и тьмой, и ветром, и дождём. Я жила в огне, трепетала в нём, как мотылёк; я не знала, что делать с этим сильным, мучительно-сладким томлением, пропитавшим каждую ниточку моего тела... Тариэл. Я думала: «Скоро я от этого умру... Но пусть; лучше умереть, чем не знать его зелёного взгляда, его дыхания, присутствия его на земле!»
Весь день жила я в этом странном, зыбком мире — меж страхом и надеждой, меж стыдом и восторгом, меж детской наивностью и внезапно проснувшейся, неведомой мне доселе тоской… Я шептала себе: это всё б1ехадар, чуждое поле силы, это потому, что я сломала свои туьйдаргиш — и всё же знала: никакой оберег не спасёт меня больше от меня самой, от этого чувства, что растёт во мне весенним побегом, пробивающимся сквозь камень.
И всё же, несмотря на страх и стыд, я не хотела, чтобы это вдруг закончилось. Я была хрупка, как цветок на рассвете, ранима, как крыло бабочки, но в этой хрупкости было что-то сильное, упрямое, неодолимое. Я жила — впервые жила по-настоящему, и пусть это была не моя воля, пусть я была игрушкой в руках богов, — я благодарила их за этот день, за этот свет, за эту боль, за этот сладкий, мучительный огонь, который сжигал меня изнутри и делал меня живой...
Я впервые почувствовала, что значит быть девушкой — беззащитно влюблённой. Я впервые вдруг поняла: я жива! Я… люблю, — чувство это сильнее страха, сильнее обетов, сильнее меня самой. И пусть никто никогда не узнает, пусть никто не поймёт, — я сохраню это внутри, как огонь жертвенника в ладонях, как песню, что поёт весна в горах Мелхисты...
* * *
Вот и вечер. Солнце клонится уже к горам, в замке зажигают свечи и светильники... Я снова украдкой смотрю на себя в медное блюдо на стене, и впервые улыбаюсь своему отражению — этой новой Мелх-Азни, какой никогда себя раньше не видела: ломкой, тонкой, ранимой, и в то же время — наполненной тайной, которую мне одной и дано хранить...
Вечернее небо опускается на замок Эрдзие-Бе, словно украшенный бисером истинг... Из такой же плотной ткани шьются пховские рубахи, все сплошь вышитые крестами. Шёлком и тесьмой расшиты грудь, спина, воротник, обшлага рубахи. Кресты на груди, кресты на рукавах, кресты на спине…