Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 90)
Я смутилась, запуталась в собственных мыслях, будто в тонких ветвях шиповника... Я не хотела выдавать Марху, но и лгать не умела, и слова из меня выходили тихо, неуверенно:
- Я… просто… хотела побыть с семьёй на праздник. Кажется, в этом году… всё будет по-другому…
Хасса одобрительно кивнула, приобняла меня, похлопала по плечу:
- Вот и умница! Праздник в честь Тушоли будет такой, что все запомнят! Жаворонок вот тоже приехал — все мечтают услышать, как он будет играть и петь… А ещё говорили, что на джигитовке он — первый в Пхейн-Муохк, не зря его каждый раз к нам так зовут! Вот тебе и новости все! А ты, красавица, всё молчишь…
Я опустила глаза, и в груди моей вдруг стало тесно, будто сердце хотело выскочить наружу. Имя Жаворонка — Тариэла — весенним ветром пронеслось по мне. Я не могла сейчас думать ни о чём, кроме его голоса, его улыбки. Вчера, под вечер, он стоял у ворот сада, и солнце падало на чёрные его волосы, словно по ним пробегали золотые волны...
Хасса расспрашивала меня, тормошила, ворковала... Я отвечала рассеянно, всё ещё чувствуя, как внутри меня трепещет что-то неведомое.
- Ты, гляжу, куда-то в облака улетела, — рассмеялась Хасса, — осторожнее, не то гам-саг тебя унесут, если будешь такая задумчивая! Джиннам дорогу в своё сердце не открывай! Не то заберут в свой горный замок — и станешь потом всю жизнь ночами по саду призраком бродить!
Неужели кто-то вчера заметил нас в саду?! Я вспыхнула, поспешно подхватив кувшин, который Хасса сунула мне в руки:
- Сходишь к колодцу за водой, красавица моя? А то у меня руки не доходят! Только смотри, не разбей — кувшин-то новый, недавно только у Бошту заказали.
Я вышла во двор, направилась к колодцу, и тут… навстречу мне опять вышел Тариэл! Ноги мои будто сами искали тропинки к нему. Он улыбнулся — весь мир вдруг стал светлее, звонче, живее... Я вздрогнула, споткнулась, едва не выронила кувшин, молоточки стучали в висках...
- Позволь, я помогу, — сказал он, и голос его был теплее весеннего ветра.
- Нет-нет, я сама, — торопливо ответила я, чувствуя, как горят мои щёки.
- Ну, если бы с дальнего родника пришлось нести, тогда бы, может, только согласилась? — в глазах Тариэла промелькнули весёлые искорки.
Я вдруг вспомнила, как брат, ухаживая за Берлант, тоже говорил что-то про дальний родник... Покраснев ещё сильнее и, не зная, куда себя деть, я ускользнула от него обратно в кухню к Хассе. Та встретила меня новым потоком речей:
- Видела ведь Жаворонка уже, да? А что-то он третий день ничего толком не ест, не пьёт — всё в саду с пандури своим бродит. Говорят, о пропавшем коне переживал… А может, сглазил его кто? Вот уж мужчины — загадка, хоть всю жизнь с ними проживи! Взять хоть моего Хоси…
Я слушала, но не слышала — звуки путались, в голове шумело, сердце колотилось. Когда она упомянула о Тариэле, я вздрогнула – значит, он страдает? Выходит, ему плохо здесь, у нас, а я ведь не решусь предложить помощь… Затем я тут же поймала мысль: неужели и сегодня, как раз в ту минуту, Тариэл тоже был в саду и видел меня – и что тогда мог подумать обо мне?! Вдруг он заметил, как я сидела на качелях, и в душе посмеялся надо мной?.. Вдруг я кажусь ему нелепой?!. Я не знала, как выгляжу со стороны, и это терзало меня сильнее всего… Я едва не расплакалась от стыда и тревоги.
Незаметно улизнув от Хассы, я снова вошла в замок, где меня поджидала Тийна. Матушка встретила меня с ласковой улыбкой, поправила выбившуюся на висок прядь:
- Мелх-Азни, солнышко, иди ко мне, — сказала она. — Завтра праздник - в чём хочешь пойти? Посмотри, как красиво! Вот это голубое платье — тебе будет очень к лицу, под цвет твоих глаз… а вот сюда бирюзовую ленту… На празднике ты будешь как сама весна…
Я стояла в покоях Тийны перед её серебряным зеркалом в этом лёгком, лазоревом, небесно-воздушном платье... Матушка, как всегда, была заботлива и спокойна, выбирала со мной наряд и украшения для праздника... Я слушала её, но мысли уносились далеко, они витали в саду, на заднем дворе, в гостевой комнате с шахматной доской… – во всех местах, где видела я Тариэла! Мне казалось, что он – как ветер: его нельзя поймать, нельзя удержать, но, если однажды он коснётся твоей щеки, ты уже не забудешь этот холодок.
Утро было горячее, чем обычно, и солнце спускалось по гладким стенам башни, скользило по камню, прячась в лисьем пушке трав у крыльца... Я подошла к окну — и остановилась, издали увидев идущего внизу по двору Тариэла. Он шёл — высокий, стройный, с вьющимися чёрными волосами, в своей пховской алой вышитой рубахе, и, не зная, что я на него смотрю, поправил на поясе кинжал, и в этом движении было столько мужества, что у меня захватило дух... Сердце моё билось, как птица об оконную решётку, если за окном вдруг мелькнёт кошачья тень. Вдруг он обернулся, поднял взгляд, удивлённо застыл — сделал мне полупоклон... Сердце моё остановилось на миг — и тут же снова понеслось вскачь, как молодой жеребёнок в поле... Я поспешила уйти, чтобы не выдать своего смущения.
Выходя от княгини, на лестнице я столкнулась с Мархой! Глаза той были холоднее воды в горной реке, каждое слово язвило булавкой:
- С Хассой, значит, со своей на кухне сплетни слушаешь с утра? Ну-ну… - начала она. – А потом, как всегда, к старшим побежала жаловаться?
- Оставь меня, Марха, — едва прошептала я, — ни на кого я не жаловалась…
- Ну конечно, не жаловалась! Как бы не так! Вот, я смотрю, уже платьице новое только что выплакала себе, да?! – не унималась сестрица. – Ты ведь думаешь, что все вокруг должны только о тебе заботиться? Ну, я тебе честно скажу: у тебя… шея слишком длинная! Обхохочутся ведь завтра все на ловдзарге. Не говори потом, что я не предупреждала!
Я опустила глаза, чувствуя, как к горлу подступают слёзы, но сдержалась… Я отвернулась, бросив взгляд в узкое стрельчатое окно: двор и сад были залиты солнцем, ослепительно живы, как человеческое влюблённое сердце. Я стояла одна перед Мархой, с трепетом и болью в груди, полная света и страха, и той немыслимой тайной силы, что витала надо мной с каждой встречей с ним. Теперь в моей жизни была сияющая хрусталинка, свет которой не дано потушить ни одной мархе на свете…
- Я привыкла к боли, Марха, - сдержанно, как могла, ответила я. - Но тебе, кажется, боль других приносит удовольствие.
- А ты всё о боли, всё о чувствах… - с ядовитой ухмылкой задумчиво протянула та, донельзя довольная собой. – Знаешь, какой я дам тебе совет? Во-первых, может, тебе стоит научиться быть сильной, а, как думаешь?.. Во-вторых – вообще не пойму, зачем такое платье тебе, будущей жрице!
Раздался душераздирающий треск. Я в ужасе обернулась. Везчу Дел… что случилось с моим новым платьем?!. У меня потемнело в глазах.
- Надеюсь, у тебя хватит ума хотя бы сейчас не пойти ябедничать на то, что кто-то случайно наступил тебе на подол? – веселилась Марха.
О, Марха ничего и никогда не делала случайно!
- Ты же ничего красивого носить не умеешь, - снисходительно бросала она мне, не забывая между тем воровато оглядываться наверх, на комнату матери: не выйдет ли та внезапно, не услышит ли? – Вот смотри: я прямо сейчас войду и скажу нане, что это ты порвала его, - когда качалась на своих качелях… так же, как третьего дня туьйдаргиш сломала. У нас это запрещено. Тогда уж тебе никто больше не поможет… Обстоятельства изменились, — вот интересно, в чём теперь ты пойдёшь на праздник?!
Резкий свист — тихий шелест — и продолговатый лоскут сливочного цвета, будто бледный осенний лист, тихо спланировал на каменные плиты…
Марха ахнула, оглянулась, - но поздно.
Волки подходят тихо.
Позади неё на лестнице стояла нежная Седа, в платье цвета фиалок.
Рукав же платья Мархи, сливочного цвета, покоился на полу у подножия Седы.
Седа, высокая, стройная, величавая, была подобна башне… Башне в гирлянде из фиалок.
Седа с улыбкой, аккуратно, не торопясь, вложила изящный женский кинжал в ножны, привязанные к поясу:
- В самом деле, Марха?.. Я знаю ответ на этот вопрос! Мелх-Азни наденет то самое белое с золотым платье, что я везла в подарок к празднику — тебе! Что ж поделать, обстоятельства так быстро меняются…
Марха резко развернулась, шумно дыша. Глаза её быстро наливались слезами отчаяния и бессильной ярости…
- Ты ведь ещё не видела его, Мелх-Азни, верно? Посмотри, – Седа бережно развернула свёрток, что был у неё в руках, приложила к себе светлую шелковистую, словно лепестки башечниц, ткань, чтобы показать. – Завтра праздник, родная моя, – давай примерим, как оно на тебе сидит? Не волнуйся, всё будет хорошо...
Мы с Мархой обе онемели. Я – от нежной, нереальной красоты платья, Марха же… от целого букета чувств.
- А у тебя, Марха, появился теперь интересный выбор, – продолжала Седа таким тоном, будто всё произошедшее было обычным, повседневным делом, – ты завтра пойдёшь либо вот в этом платье Мелх-Азни, что сейчас на ней, которое ты только что испортила – в голубом… без подола; либо в том, что на тебе сейчас – молочном… без рукава. Выбирай, на твой вкус! Твоё счастье, если до утра починить успеешь…
- Остальные твои платья побудут пока у меня, – продолжала Седа, – до моего отъезда… это с недельку, пожалуй, – чтобы и с ними невзначай не случилось того же. Кстати, никто тебе помогать сегодня не будет! Служанки в замке сейчас все заняты перед праздником, отрывать их от дел я бы не стала, – твоё счастье, что хоть они этот позор не видели!