Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 87)
Я вспоминаю, как вдруг он резко обернулся, и взгляды наши встретились... В тот миг я, казалось, перестала дышать: всё во мне сжалось, словно я стояла на краю обрыва, а подо мной была неведомая бездна… Я хотела убежать, ноги не слушались; лишь когда он, чуть склонив голову, улыбнулся мне, с каким-то нарочитым вызовом, я, вся горя от стыда и страха, вырвалась, как серна из тенёт, и скрылась в прохладных зарослях сада… Он не сказал мне потом ничего, лишь на миг взглянул — так светло. Теперь мне не по себе: неужели он всё понял, а если — понял, то… что же обо мне подумал?!
А я боюсь даже думать о нём, но мысли сами стайкой испуганных бабочек возвращаются к нему снова и снова. И тогда тело моё, не спрашивая воли, замирает, а щёки наливаются жаром — я прячу их, зарываясь лицом в кошму, чтобы никто не увидел, какая я теперь… Какая? — сама не знаю. Я слушаю, как внизу хлопают ворота, как Хоси расчищает в саду дорожку, — и сладкие напоминания о Тариэле мягко разрастаются во мне, как горные травы в росе, наполняя каждую мысль блеском пронзительной радости и тонкой боли...
Я поднимаюсь медленно, с опаской, будто любое движение может разбудить не только меня, но и весь мир, и, осторожно ступая босыми ногами по прохладному полу, подхожу к блестящему медному блюду на стене — оно отражает меня неясно, точно озёрная гладь в пасмурную погоду. Я долго перебираю свои скромные наряды, тереблю вышивку на рукавах, глажу ладонью волчьи зубы и когти на старом обережном ожерелье — том самом, что когда-то, в детстве, кто-то повесил мне на шею для защиты. А мои туьйдаргиш… Позавчера они были нечаянно сломаны мной, а теперь из-за этого открылась теперь во мне новая, пугающая и сладкая сила...
Я одеваюсь неспешно, будто всё ещё не готова войти в новый день, и долго смотрю в это отражение, пытаясь разглядеть себя — не глазами, скорее сердцем. Там отражается смущённая девушка — разбросанные огненные кудри, такие же огненные щёки, длинная тонкая шея... Я ищу в своём лице хоть тень той красоты, с которой мечтала бы показаться перед Тариэлом, — но не могу понять: хороша ли я, или просто печальна, как девочка, потерявшая последнюю куклу…
Отражение зыбкое, расплывчатое, но я вижу в нём, как во мне просыпается нечто новое, неведомое, тревожное... Я долго смотрю на свои руки — тонкие, не загоревшие, с длинными пальцами, и думаю: неужели они могут быть красивы? Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы рассмотреть своё отражение в медном подносе, отполированном до блеска, — ища в себе признаки той красоты, что могла бы пленить Тариэла. Но в отражении вижу лишь растерянную девушку с большими глазами и дрожащими губами. Как узнать, о чём мечтают мужчины, как же понять, достойна ли я его мечтаний... Красива ли я? Или только мне так кажется, когда я думаю о нём?! Может быть, это вовсе не красота, лишь отражение его взгляда, когда он смотрит на меня — будто бы невзначай, но так пристально, что у меня дрожат колени и по спине пробегает стая невидимых мурашек…
Чегарди, бойкая, неугомонная, вечно шаловливая, уже суетится где-то за дверью, я услышала её тихий смех, звенящий тонкими серебряными бубенчиками. Ещё и петухи не певали в селе… Вот она уже, крадучись, бесшумно вбегает в комнату – озорная, но осторожная, с глазами, чуть подёрнутыми затаённой тревогой.
Чегарди заговорщически подмигнула, подошла ко мне ближе и, озираясь, прошептала:
- Смотри, сестрица, что я принесла тебе!
Девочка вынула из-за пазухи маленький гребень. Он был деревянный, резной, с тонкими спиральными узорами, — совсем не такой, как тот мой, старый, деревянный, с солнцем, потерянный в лесу. Этот чужой, но всё равно — красивый… как подарок из другого мира.
- Вот, держи, — шепнула мне Чегарди доверительно, пряча взгляд. — Тебе ведь нужней.
- Откуда он?! — сердце моё сжалось: неужели она украла его?!
Чегарди потупилась, губы её дрогнули:
- Я… взяла его у княжны Мархи. Она же всё равно не заметит… А тебе гребень пригодится, иначе без него твои волосы спутаются, как колосья на ветру!
Сердце у меня дрогнуло не только от сестринской признательности девочке, но от чего-то более сокровенного: теперь я тоже одна из тех, кому что-то подарено тайком, с глубоко запрятанной тревогой...
Я поблагодарила Чегарди, виновато улыбаясь.
- У Мархи и так их много, — развеселясь, лепетала Чегарди. — знаешь, сколько?! Десять, не меньше, а то и целая дюжина! И бронзовый у неё есть, и железный, и из оленьего рога, и из слоновой кости, и из пасты голубой, а этот, деревянный — самый нелюбимый, она к нему и не прикасается почти! Одного хватится, так тут же забудет, другой возьмёт. Тебе нужнее, чем ей, своенравной! Тебе, Мелх-Азни, вообще больше, чем ей, всё к лицу.
Я с грустью припомнила свой прежний, любимый, деревянный гребешок с вырезанным солнцем — тот, которого я лишилась в лесу, на пути к замку, когда неизвестный похититель украл мою сумку с ветки дерева у къулли
Этот — тёмный, тяжёлый, с узорной резьбой, пахнет чужой рукой и каким-то особым, не моим счастьем - сладким яблоком, далёким базаром… Он незнакомый, и оттого прохладный, равнодушный к моим волосам… Я брала его из рук Чегарди неуверенно, будто боясь, что вместе с этим гребнем на меня перейдёт и часть чужой судьбы… Я провела гребнем по прядям, и мне показалось, что он холоден, как утренний ручей. Но волосы мои, густые, тяжёлые, полуденным облаком покорно легли меж его зубьями — и я вдруг почувствовала странную нежность к самой себе, к своим рукам, к этому утру, к каждому звуку, каждому дыханию в этом замке...
Стоит мне на миг отвлечься, — в сердце, словно стрелой, вспыхивает имя… Тариэл. И тут же по телу разливается неведомое, сладкое томление, от которого я становлюсь хрупкой, как тонкий ледок над родником, и мне кажется: если кто-нибудь сейчас войдёт, если кто-нибудь увидит меня такою — я рассыплюсь на тысячи осколков, и никто уже не сможет собрать меня заново.
Теперь я медленно, осторожно, словно боясь себя поранить, причёсываю волосы новым гребнем. Руки у меня дрожат, когда я заплетаю косы, и щёки вдруг покрываются жаркой волной — мне чудится, что Тариэл стоит за спиной и смотрит, как я причёсываюсь... Я не смею признаться даже себе, что хочу понравиться ему, хочу для него быть красивой — не просто обычной девочкой, как раньше, а девушкой, в которой есть тайна.
Я пыталась отвлечься, взяла в руки кувшин с водой, умылась ледяной водой из горного ручья, снова и снова плескала на щёки, чтобы унять этот жар... Вода в медном тазу была ледяной, и умывалась я долго, будто пыталась смыть с себя всю тревогу ночи, все беспокойные, жгучие мысли... Но они, как лёгкие мотыльки, все равно трепещут в груди, в животе, глубоко под кожей — и чем старательнее я их отгоняю, тем сильнее они возвращаются, настойчиво и нежно. Всё напрасно. Мысли мои вновь и вновь улетают к нему.
Я вспоминаю, как вчера он тренировался во дворе, как легко и красиво двигался, как солнце играло на его груди и плечах, как он вдруг резко обернулся — и посмотрел на меня с таким удивлением, будто впервые увидел меня; хотя… Теперь я думаю: он заметил меня сразу, просто играл, как играет с ветром молодой орёл, не боясь упасть, и нарочно стал двигаться ещё ловчее, чтобы я не отводила глаз!
Я вспоминаю снова, как он учил меня держать кинжал, как руки его, сильные и тёплые, обхватили сверху мои, как посмеивался он, когда я делала неловкий выпад, и как становился вдруг серьёзным, когда смотрел мне в глаза... И я помню ещё, как он пел мне вчера вечером, играя на пандури… Голос его был то глубок, как ущелье, то светел, как весенний ручей. Я слушала, забыв обо всём, и думала: ах, если бы я могла остаться в этом мгновении навсегда… О, в эту ночь я долго не спала — плавилась и таяла, как воск у огня, и не знаю, что делать теперь со своим телом, с этим жгучим, томительным, сладким чувством, которое я не решусь назвать...
Умываясь над тазом из кувшина, я дотронулась пальцами до своего отражения — будто увидела новую себя, ещё не до конца мне знакомую: трепетную, бледную, доверчивую… но уже не такую ребячливую, как вчера. Щёки мои горели от ледяной воды, пальцы невольно задрожали, когда я коснулась груди — там, где прежде лежали мои туьйдаргиш. Я вспоминала, как говорил наставник, что без оберега душа девы станет уязвимой для чуждого ветра, для силы, что приходит извне, — и понимала: именно поэтому сердце моё теперь так беззащитно перед Тариэлом.
Я вдруг взглянула на Чегарди, – та была бледна и взволнована, - и тихо спросила:
- Что с тобою, сестрица? Ты сегодня сама не своя…
Девочка вздохнула, оглянулась на дверь… Глаза у неё были круглые, горячие, — в них боролись сразу и страх, и осторожная надежда.
- Мелх-Азни, — выдохнула она — и снова замолкла, едва её губы зашевелились.
Я ждала, повернувшись к Чегарди, слабо улыбаясь, — похоже, она сейчас вот-вот разразится каким-нибудь страшным детским секретом… Наконец она встала на цыпочки, дотянувшись до моего уха, и прошептала так тихо, что я едва расслышала:
- Мелх-Азни, я… я должна тебе сказать… Помнишь ты того паренька, которого недавно арестовали за кражу коня? Так вот, это…