Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 86)
- Судьбы наши…
- Судьбы? — его взгляд был полон решимости. — Судьбы можно изменить, Берлант. Я готов на всё ради тебя.
- Пути наши такие разные…
- Пути могут соединяться, когда двое идут рядом, — мягко сказал он. — Скажи мне только одно: ты… чувствуешь ли то же самое?
Берлант подняла на него глаза… С лица её сбегали ручейки слёз. Она поколебалась, потом медленно, молча вложила свою тонкую руку в его ладонь — тёплую, сухую, сильную… В этом было обещание, которому не нужны были слова.
Леча улыбнулся, сердце его наполнялось радостью. Он крепко сжал её пальцы и приложил её руку к своей груди, к своему сердцу:
- Тогда мы преодолеем все преграды. Я не отступлю, Берлант! Мы вместе теперь — никакой мрак не разлучит нас, — выдохнул он.
Они снова шли по туннелю, звук их шагов эхом пробегал по стенам, разгоняя угольную темноту… Впереди был страх, были препятствия, тайны и борьба — но любовь их была сильнее страха и обещала стать огненной лампадой, которую не сможет погасить даже ночь в горах.
А в небесах, таясь за облаком, уже восходила заря: быть может, именно ей суждено было вести их сквозь все испытания — к новой жизни, за которую стоило бороться?..
И, быть может, в той ночи кроткая мачеха Лечи, Тийна, снова молилась в своей кладовой с низким потолком, не смея облечь свою веру ни в громкие слова, ни в прямой поступок, — ей дано было лишь стать светом, тихим и негасимым, как истинная надежда на воскресение этого мира, светить для тех, кого любило сердце её…
* * *
…Седа, тяжело дыша и стараясь не оглядываться, стремительно поднялась по лестнице и вошла в покои брата.
Леча задумчиво сидел над шахматной доской у окна, вглядываясь в далёкие очертания гор, уже утопавшие в вечерней дымке... Шаги Седы звучали слишком решительно, и он сразу же обернулся. Тревожный взгляд его встретился с напряжённым взглядом сестры...
- Что случилось, Седа? От вида твоего мёрзнут цветы в саду! – стараясь улыбнуться, произнёс он, но взгляда от её побледневшего лица не отвёл.
- Случилось… великое бедствие, брат! – Седа затрепетала и с тревогой оглянулась по сторонам, словно опасаясь случайной слежки. – Наш дом на грани страшного позора, а виновата во всём бессовестная младшая сестрица!
Леча нахмурился и пристально посмотрел ей в глаза:
- Звучит опасно, сестра. Девчонка ещё что-то натворила?
Седа, наскоро подбирая слова, продолжала:
- Ты только выслушай до конца, прежде чем гневаться. Я и без того уже второй день не могу прийти в себя от возмущения! Ты же знаешь Марху: сердце её, как дикий ослёнок, всегда несётся против ветра…
- К делу, Седа, говори прямо, – коротко перебил её Леча, и глаза его потемнели.
Седа вздохнула и, тихо выдохнув, почти шёпотом начала свой рассказ:
- Я узнала, Авлирг, что недавно Марха втайне встречалась с незнакомым джигитом, который называл себя Джамболатом из Кабарды. Они виделись тайком где-то по ночам, вдвоём скакали верхом по долинам... Он вскружил ей голову рассказами о сражениях с неверными в Иерусалиме, обещал приехать снова и жениться... И даже подарил ей свои фамильные украшения, представляешь? – то есть сапфировые серьги… которые нагло и святотатственно украл из склепа нашей матери Бетты, – голос Седы чуть сорвался, она яростно взмахнула рукой, заставив брата встрепенуться.
Поражённый, Леча застыл на миг, недвижимый, словно статуя, затем заговорил медленно, стараясь сдерживать ярость:
– Ты уверена, сестра, что всё это правда? Это ведь страшное обвинение! Ты знаешь сама, что сотворит отец, если услышит такое!
– Я только что расспрашивала Марху, брат… Она призналась мне во всём, плакала, была в отчаянии, а я, сгорая от стыда, вынуждена была её запереть в башне! И я сама видела эти дузургаш. Они точно такие же, как это моё кольцо от матери! Эти украшения уже много лет лежали в селинге! Но есть ещё одно… нечто, что усложняет дело… – Седа запнулась.
- Говори уже скорее! – приказал Леча, голос его опасно дрогнул.
- Этот джигит… Джамболат… исчез одновременно вместе с белым скакуном нашего пховского гостя, Тариэла… коня, как ты знаешь, Мелх-Азни ночью нашла в лесу и утром привела обратно, а вчера возле пасеки старого Дзугу слуги схватили юношу, подозреваемого в краже. Он пытался скрыться; Хунарка с Хомсаркой оба клянутся, что собственными глазами видели скакавшего оттуда прочь белого коня. Юноша этот сейчас под арестом в сарае, во дворе нашего замка, стерегут его крепко, и никто ещё не знает об имени его и о его связи с Мархой… пока не знает! – Седа замолчала, давая слово брату.
Лицо Лечи стало строже, глаза загорелись тёмным огнём...
- И он здесь, под нашей крышей?! – глухо продышал Леча, и кулаки его крепко сжались. – Прямо сейчас?!
- Да. Он под стражей и связан. Я хочу лишь попросить тебя, брат: пока не говори ничего родителям! Ты хорошо знаешь отца – если он услышит, что его дочь тайно встречалась с вором, вдобавок осквернившим память усопших нашего дома, он взорвётся, не побережёт ничьей жизни и разнесёт весь замок до основания! А бедная нана, кажется, опять в ожидании, – её сейчас никак нельзя волновать…
С каменным выражением лица, медленно кивая, Леча глубоко вздохнул:
- Ты права, Седа... Сначала надо разобраться в этом нам самим и решить, что делать. Пусть этот парень пока сидит под замком – позже он сам мне всё расскажет. И с Мархой я сам ещё поговорю с глазу на глаз, узнаю историю с её слов... Потом уже решим, как спасать честь нашего рода и избежать позора и отцовского гнева. А пока никому ни слова! – резко закончил он.
- Всё сделаю, как ты сказал, брат, – склонила голову Седа. – Я знала, что смогу довериться только тебе.
Леча бросил последний сердитый взгляд в окно, где над горой уже вставала луна…
– Ай, Марха, Марха… куда же сердце твоё заведёт и тебя, и всех нас?! – произнёс он с горечью, и тень пала на его лицо, отражая предчувствие тяжёлых последствий, которые юная восторженность их младшей сестры могла навлечь на весь дом.»
Роса лепестков, что коснулись меча
«Дом медленно наполняется тусклым, синеющим светом. Рассвет лёгкой вуалью опускается на каменистые склоны Мелхисты, а я проснулась раньше всех. Сквозь тонкую щель в ставнях струится свежий ветер с гор, и в нём терпкий запах шалфея, сырой земли и горечь полыни — чуть заметная, едва уловимая, как дыхание...
Едва коснувшись оконного проёма, в комнату вползают тонкие, неторопливые, неуверенные лучи. Они, словно робкие, стеснительные дети, впервые переступающие порог чужого дома, — боятся потревожить мой сон, но я уже не сплю — с той самой минуты, когда первая, едва уловимая птичья трель проклюнулась где-то за стеной. Тело — удивительно лёгкое, но в груди, под рёбрами, трепещет неведомый, сладко-горький огонь, и вся я, от кончиков пальцев до затылка, кажусь себе живым, дрожащим цветком, который вот-вот развернёт лепестки под дыханием дня...
Я проснулась, будто в дымке, в этот зыбкий предутренний час, тени ещё не рассеялись, а солнечный луч только-только целует край башни... Сердце бьётся неровно, — в нём завёлся пугливый птенец… нет, много, целая стайка. Вся я стала ломкой, как тонкая веточка персика, едва тронутая ветром. В груди — сладкая боль, в теле — невидимый огонь, который не сжигает, но тихо томит. Я словно становлюсь прозрачной и вся насквозь соткана из света и трепетного ожидания...
Утро в Мелхисте начинается с тумана, белого и лёгкого, словно тонкая кисея. Сквозь него пробираются первые золотые лучи солнца, трогая верхушки орешников и старых яблоневых деревьев у стен замка... Я проснулась ещё до того, как петухи возвестили о начале нового дня, и лежу, прислушиваясь к собственному дыханию, к стуку сердца, который отдаётся в груди глухим, тревожным эхом.
Утро разливается по покоям замка нежно и лениво, его молочная дымка скользит по коврам, вместе с запахами трав, собранных мной с Чегарди в дороге и развешанных теперь по высоким стенам. Сквозь окно в комнату струятся полосы золотистого света, ложась на мои руки, на лицо — на всё, что во мне этим утром: я нахожусь будто в зыбкой границе между сном и явью... Я лежу, затаив дыхание, не смея шевельнуться, будто сама уже стала частью этого едва заметного света, тонкой нитью сшивающего ночь и день. Кажется, даже сердце моё бьётся не в груди, а где-то в самом воздухе, и трепет его разносится по всему дому, по старым стенам, по каменным плитам пола, по пыльным балкам потолка... Я не знаю, как проживу этот день — и хочу, чтобы он не начинался, и одновременно жажду его, как истомившийся путник жаждет глотка воды.
В это утро я чувствую себя младше и старше сразу. Я лежу, не двигаясь, и слушаю, как сердце моё стучит, будто кто-то чужой, притаившийся в груди, играет в прятки с моей душой… Я лежу, не смея пошевелиться, и думаю о Тариэле. Вчерашний день был опалён его взглядом, его голосом, его образом — и я снова и снова переживаю всё заново. Вчерашний день весь был как сон, но всё в нём было слишком ярко, слишком остро, чтобы быть сном: тяжёлый, пьянящий запах свежей травы, когда я, спрятавшись за колонной, смотрела, как Тариэл тренируется с мечом — легко и смело, почти играючи, в тунике с распахнутым воротом, и все движения его были полны странной смеси простоты и отточенного достоинства. Я замерла и долго смотрела, не смея даже дышать. Движения его были полны силы и какой-то особенной, неведомой мне красоты. О, как он был прекрасен! Он был похож тогда на танцующее солнце... Грудь его казалась выточенной из живого янтаря, каждый взмах его меча был для меня — как удар в сердце…