Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 85)
- Да, князь, — ответила она, пытаясь говорить спокойно, хотя сердце её колотилось, будто птица, попавшая в силок. — Это же общий праздник, разве не так? — выдохнула она, опустив длинные ресницы и зарывая задрожавшие внезапно пальцы в свой сноп.
- Конечно, — голос его был мягким, но в нём звучала нотка той добродушной настойчивости, которую не так просто отразить. — А сама в круг отчего не вышла? — Леча чуть склонил голову, глаза его блестели озорным светом.
Берлант улыбнулась в ответ уголками губ:
- Я не так хороша в танцах, князь… не сумею так танцевать, как ты. Мне больше по душе за другими наблюдать…
- Тогда позволь мне исправить это, — он протянул к ней руку, раскрыв ладонь, и на кончиках его пальцев отразился отблеск заката. — Я должен показать тебе, как танцуют по-настоящему!
Берлант колебалась, но его искренность смягчила её. Казалось, всё в мире было против сопротивления в этот миг: как корни дерева дают воду, земля — силу, так голос Лечи дарил доверие… Передав сноп стоявшей рядом подруге, она шагнула к нему, изящно изогнув кисть, повела ею, точно крылом, и они закружились... Леча вёл её в танце уверенно, ничего не требуя, и Берлант почувствовала, как тревога её растворяется. В его нежности, которую заметили все вокруг, было больше силы, чем в тысяче громких речей. Танец их был краток, как вспышка, вечен, как возвращение к роднику. Кто хотел бы — увидел бы в нём судьбу, сплетающую две линии в одну…
Когда он опомнился — Берлант уже не было рядом. Она ускользнула тихо, словно дух лиственной рощи, не дав даже взгляду задержаться на её мягкой походке...
И тогда Леча впервые понял: есть в мире любовь, которую не возьмёшь шуткой и песней, её надо выстрадать.
* * *
Месяц прошёл...
В домах уже жгли первые запоздалые свечи, холод дышал в окна, и ядро каждого сердца глухо сжималось от догадок и ожиданий...
В тот вечер Леча снова пробирался по тайному ходу, сокрытому в глубине замкового двора — туда, где под пещерным сводом висел запах горячего расплавленного воска и густое, горьковатое внутри облачко ладана…
В недрах земли, в сердце Цайн-Пхьеды, укрытом от глаз человеческих, вился узкий, вырубленный во мраке коридор, спускавшийся к катакомбному храму. Сырость и благоговейное молчание наполняли сумрачное подземелье. Стены, покрытые сочащейся влагой и чёрным налётом копоти, год от года становились живой летописью сокрытой веры.
Над самым входом в тесный полумрак подземной церкви, куда сходились три прохладных каменных коридора, висел медный колокол. Не было на нём ни надписи, ни узорчатого венца, лишь у основания — полоса, украшенная строгими грузинскими крестами. Огрубевший от времени, чуть подёрнутый мхом, потемневший колокол качался на верёвке из рыжей овечьей шерсти, заботливо сплетённой руками безымянных прихожанок...
Когда богослужение начиналось, ревностный звонарь Мовта, с короткой клочковатой бородой и скрюченными, негнущимися после монгольской битвы пальцами на левой руке, тихонько взмахивал шнуром, — чистый и мощный первый удар, словно каменное ядро, прокатывался во мрак туннелей, нежданно обретая голос среди неживого камня. Отголоски этого звука — не властного, а скорбно-зовущего, тёплого, как грусть в песне, — скользили подземными путями к далёким монастырям Картли и Имеретии, где среди селений над ущельями возносилась к небу такая же медная молитва...
Колокол был тут не для тщеславия: он крылато реял среди каменных стен, назначенным свыше сторожем времени, веры и памяти предков... Под глухой его голос, схожий с тягучим эхом родников и южных гроз, начинались здесь тайные собрания христиан, и возвещалось тихое великое чудо ночной литургии.
Пол храма был выложен плитами, высеченными из камня; в стенах — вырублены глубокие ниши с ветхими иконами святых: вытянутые лица, на плечах которых покоился груз горечи изгнанников, в больших глазах — печальное мужество странничества… Кроткий лик Богоматери в серебряной ризе временами словно затеняла дымка тоски и надежды. Над самой горловиной алтаря поблёскивала мозаика: летящий к ковчегу над волнами голубь с виноградной гроздью, древний символ непокорённого пророчества.
Богослужение началось с тихих славословий, от которых замирал воздух под низким каменным сводом. В алтарной апсиде иеромонах-грузин в тёмном хитоне произносил на странном своём языке слова древних молитв голосом, полным грозной усталой силы... Голоса церковного хора, едва различимые, казались вещественным отголоском небесной нежности, будто вовсе и не люди пели, — дыхание самой Земли вспоминало здесь о Рае.
Десятки огоньков заплясали в дрожащих тенях... По неровным плоскостям древнего камня поползли, струясь друг за другом, таинственные образы: строгие кресты скалистого Мцхета, бороздами процарапанные молитвы в грузинских письменах…
В ночном полумраке, в пору, когда там, снаружи, за каменными стенами хлестал серый дождь, каждый входивший в храм был будто огоньком, тревожно дрожавшим на ветру, — никому не ведомым, но живым, таящимся в самом сердце камня. Один за другим в тишине люди подходили к Чаше. Перед алтарём звучал чуть слышно голос — новый, торжествующий, но в чём-то ещё робкий:
- Кхабар…
- Эса…
- Коци…
- Саломе…
- Шушаник…
- Маргалита…
Называли свои крещальные, грузинские имена — и священник с тёмными, будто опалёнными ночной гарью руками, подносил к их губам лжицу от священной Чаши. Здесь у каждого — своя боль, свои утраты, своё сокровенное прошение. Здесь все были равны — и сын господина, и пришлый умелец-оружейник, и всклокоченная вдова в лохмотьях... Только здесь, под чёрной землёй, где древние камни слышали исповеди душ, не было иного закона, кроме закона братства и любви.
В последних рядах, греясь о волны чужой надежды, стоял Леча. Повернувшись лицом к пламенеющим стенам, он не смел приблизиться, зная: его путь ещё впереди, крещения он пока не принял, оглашенных к Чаше не допускают. Исподтишка наблюдал он, как шагали к алтарю один за другим люди, склоняя голову — сердце его набухало тревогой и благоговением… Ему казалось, что даже стены здесь отсвечивают особым, неведомым светом, и каждый, вкусивший этого Вина и Хлеба, выходит из мрака как бы изменённым, будто солнце загоралось где-то у них внутри — под рёбрами, за грудиной…
- Лерцамиса...
В веренице причастников, вдруг он увидел — её.
Берлант, чуть дрогнув плечами, ступила вперёд, назвала своё святое имя, и над нею в отблесках засветился неясный венец из свечей... Леча видел, как лицо её становилось на мгновение совсем неземным. Он едва владел собой, ногти вонзились внутрь ладоней...
Пока длилась литургия, он был как во сне, почти не дыша: и свой, и чужой, — и всё же твёрдо знал: как бы ни сложилась их доля, однажды и его имя прозвучит под этим сводом, в числе иных тайных имён, принятых отцовским камнем и грузинским огнём... Молча, вдали от Света и Чаши, он стоял в тени, вслушиваясь в древнее пение, — и сердце его уже становилось частью этого подземного хора, готовое разделить с ними всё: и радость, и испытания, и будущую веру…
Берлант теперь стояла рядом с подсвечником, в узких сполохах света. На лицо её ложился изнутри отсвет силы — той, которой не увидишь на пиру, под солнцем, среди толпы... Леча загасил порыв подойти к ней сразу, остался позади, почти в тени; но тут она внезапно обернулась, и на миг растерянные её глаза встретились с его глазами, — взгляды скрестились, как острые клинки, и тут же смягчились, соединившись в мост, что концами уходил в бесконечность...
* * *
После службы Леча выскользнул вслед за Берлант в узкий туннель.
- Берлант, постой! — позвал он.
Голос его удивительно прозвучал под этими каменными сводами — твёрдо, но негромко, впервые без привычной бравады.
Она остановилась, тревожно оглянулась, и в милых зелёных глазах её появилось сразу всё, что могло быть между страхом и надеждой — словно девушка догадалась, что эта минута слишком многое решит для них обоих:
- Леча?! Что ты здесь делаешь…
- То же, что и ты, — ответил он просто. — Я иду за истиной. И… за тобой.
На лице её промелькнула слабая улыбка...
- Истина тяжела, князь, — ответила она, отворачиваясь. — И я не ищу лёгких путей.
- Но сердце… его ведь отнять нельзя! — воскликнул он страстно.
Они шли вдоль тёмных стен, и шаги их эхом разносились по каменному туннелю... Леча не сводил взгляда с Берлант, её присутствие было для него подобно свече во мраке храма.
- Берлант, ты, как я вижу, избегаешь меня, - сказал он наконец, остановившись перед нею и глядя ей прямо в глаза. - Но я не могу больше молчать. Моё сердце принадлежит тебе, и ничто не может изменить этого.
Она опустила голову. Сердце её было переполнено чувствами. Заслонив лицо ладонью, будто защищаясь от боли, Берлант с трудом проговорила:
- Леча, разве ты не понимаешь… — голос её прервался, задрожал. — Мы не можем быть вместе. Ты княжеский сын; твой отец — язычник, и, если он узнает…
- Не узнает… пока, — сказал Леча. — Но, если нужно будет нам из-за веры уйти в другие земли — всё оставлю, уйду с тобой. Мне всё равно теперь.
Она вдруг опустила локоть и посмотрела на него — и в том взгляде впервые больше было доверия, чем тревоги:
- Я боюсь теперь за нас обоих.
- Но я не боюсь, — он наклонился к ней, — ни трудностей, ни опасностей.