Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 84)
Чаще всего Тийна простаивала по ночам в тихом мраке чисто убранной кладовки, между корзин с орехами и сушёными ягодами, пряча в ладонях огарочек восковой свечи... Там был у неё свой маленький молитвенный угол — со старым образом из дома матери в Моцаре, пронесённым когда-то тайком в узелке с приданым в княжеский замок. Там молилась она беззвучно, шептала наедине слова, которые никто из её домашних не слышал:
- Отец Небесный, покрой меня Своим милосердием…
Но в редкие ночи, когда весь замок погружался в сон, потаёнными тропами направлялась она по подземным ходам, ведущим к церкви, иногда брала с собою и Лечу с Седой — словно по дорогой договорённости: путь в истину нужно разделять с теми, кто поймёт твою правду. С Олхудзуром была она честна лишь в любви, не в вере: тут словно было её собственное владение, засвидетельствованное перед Богом, недоступное и сокрытое для человека…
Потому жила Тийна меж двух миров, и страх, и радость даны ей были поровну: днём была она нежной супругой и кроткой матерью, хозяйкой вышитых колчанов и шёлковых лоскутков, ночью — тихой подвижницей в подземном сумраке, твёрдой хранительницей самой первой истины, как учили её прежде женщины-единоверки на святом Галанчоже...
Ибо песчинка тайной веры, попав в сердце, неспешно и кропотливо отделяет человека от мира на всю жизнь, как тёмная трещина в скале, ведущая внутрь, ко храму Света…
* * *
Весна в том году приходила тихо, не торопясь. Снег вытекал из ущелий медленным серебром, запутавшись в корнях слив и яблонь, и только в саду возле западной башни уже проступала первая робкая зелень. Зазвенели ручьи, и воздух впитал в себя новое настроение — ожидание перемен.
Тийна часто выходила на крыльцо, прислушиваясь к невидимой музыке подтаявшей земли. Тонкая её ладонь задерживалась на низком животе — в этом невидимом движении было больше нежности и тревоги, чем казалось со стороны. Она теперь почти всегда тихо улыбалась себе одной, часто замирала в дверях детской, смотря на давно уже пустую – после Мархи – колыбель... В душе Тийны разливалось редкое, вымоленное счастье, будто вновь возвращалась к ней детская вера в чудо, тайно пронесённая сквозь все бури и суету взрослой жизни.
От их первых с Олхудзуром лет в Эрдзие-Бе сохранилась в ней особая, настороженная забота — ведь сколько бы ни любил её муж, сколько бы ни берёг, в эти годы она была для всех как бы не совсем своей, чужой в этих скальных башнях, где даже пение её поначалу казалось чуждым… Олхудзур приносил ей подарки, разыскивал ей горных лекарей, но дети… Долгое время - только Леча и Седа, доверенные ей. Маленькие, рано осиротевшие, они страшно привязались к Тийне, а она чувствовала — её долг не только лелеять их раны, но и, как сумеет, возвращать в дом лёгкость.
О подробностях трагедии, случившейся с их матерью, княгиней Беттой, здесь вспоминали мало — нехотя, с тайной дрожью в голосе, с опаской переходя на шёпот. Тийне был неведом до конца этот мрак: только знала она, что князь не мог простить этого Лахсет и её отцу Цкубдару; что справедливое возмездие пришло, — но пустота, остававшаяся в доме после той женщины, была не менее осязаема, чем память о колдовском проклятии.
Потом, когда в лютую зимнюю стужу жрец Элгур принёс в дом младенца, найденного у старого капища, и попросил хоть на время приютить сироту, сердце Тийны дрогнуло. Атмосфера дома ожила: девочка, которую нарекли Мелх-Азни, стала вначале тенью при её платьях, а потом — неотъемлемой, выстраданной дочерью. Тийна не жалела душевных сил: приучала к ласке, к песням, к дому, надеялась — вот подрастёт и примет от неё первую молитву, соединит их сердца общей верой…
Но всё пошло иначе: через год после появления Мелх-Азни у самой Тийны родилась Марха. Маленькая, упрямая — с первых часов жизни она привыкла к тому, что никто и ничто не вправе оспаривать её положение любимой, младшей в доме. Олхудзур вечерами всё приговаривал: «Сколько же девочек Дел мне дал — если бы ещё сыночка для души!», — но не судьба была, видно…
Марха росла избалованной, ревнивой, дерзко-весёлой, приученной к особой ласке и тому вниманию, что обычно достается единственному младенцу в доме… Жизнь текла, перемежаясь радостями и заботами, казалось, всё выстроилось, всё нашло своё место... Но, когда Мелх-Азни исполнилось восемь, Элгур забрал её на воспитание — исполнилось предначертанное. Тийна многое откладывала на потом, многое не успела сказать и вложить в сердце приёмной дочери, и потому сильно тосковала об их разлуке: кто теперь приведёт сиротку к той вере, что хранила саму Тийну во всех испытаниях?! Оставалась лишь слабая, призрачная надежда — вдруг не один жрец окажется мудр в своём учении...
Так прошли годы…
И вот теперь, когда дочери — уже почти все взрослые, случилось чудо. Тийна сначала сама не поверила: клялась себе, что это просто усталость, простуда, тоскливая смена времён года… Но как-то мартовским вечером, слушая из окна, как Леча строит ловчие сети в саду, а Седа спорит с Мархой над рукоделием, она вдруг поняла — снова ждёт ребёнка…
Тихая радость слилась с тревогой. Ей за тридцать — и вновь быть матерью! Мысли текли по кругу: как воспримет Олхудзур; а главное — как её тело вынесет этот запоздалый дар судьбы? Она долго не решалась говорить даже мужу, но он — внимательный, умеющий смеяться даже глазами — сам догадался по её походке, по тому, как она чаще устаёт и внезапно прикладывает руку к животу…
Однажды, когда во двор сползали серые сумерки и неяркие огоньки уже затеплились в комнатах, Олхудзур вплотную подошёл к жене и, мягко взяв ладони в свои, тёплые, прошептал глухо, но с такой надеждой, что у Тийны защемило в груди:
- Неужто — опять?.. Слава Делу — дал нам ещё один подарок. Только один вопрос остался, — усмехнулся он, озорно глядя ей в глаза, — может, хоть на этот раз сын?! Как бьётся у тебя он живо…
Она, смутившись, лишь чуть улыбнулась — и почувствовала вновь: небо близко, счастье возможно; горы наливаются весною, жизнь продолжается...
Только одна мысль не давала ей покоя — как Марха воспримет новость?! Для неё, избалованной, любимой, перестать вдруг быть младшей — будет просто горем! Седа, сама уже замужняя, догадывалась обо всём, уже, хоть и молча; Тийна ей, в её приезды, уже помогала нянчить её собственных детишек... но Марха ещё оставалась в неведении, наслаждаясь единоличным светом внимания матери.
И вот Тийна снова ждала — и училась надеяться с затаённой радостью, с молитвой даже во сне, с осторожной любовью к каждому дню, который дарила ей судьба...
* * *
Годы прошли…
Когда жёрнов судьбы перемалывает времена, и рассыпаются в пальцах образы инея и зноя, всегда на дне их оказывается что-то светлое, упрямое, способное вспыхнуть надеждой в душе. Так и в Мелхисте, под тяжёлыми сводами скал, где небо по утрам розовело, как детская мечта, началось всё для Лечи — княжеского сына, меченого пламенем юности...
Соколёнок вырос. Командир пограничной дружины, звезда лихих скачек, гордость всей округи — джигит, которого узнавали везде по звонкому смеху и громкому имени, он был весел и неукротим, в нём слились круговерть ветров и дикое озорство горных рек. Он притягивал сердца и взгляды. К нему обращались глаза всех местных девушек, но его мысли сейчас были заняты лишь одной…
Светлый вечер плавно спускался на Мелхисту, окрашивая высокие горы и густые леса в тёплый золотисто-розовый цвет. Последние багряные отблески осени заливали склоны. Народное гулянье в честь сбора урожая было в самом разгаре. Сельчане собрались на просторной поляне, где, казалось, сам воздух плавился от звуков музыки, людских голосов и смеха, сливавшихся в единый радостный хор.
Леча был, как всегда на праздниках, князем и в танце: с раскрасневшимся лицом и сверкающими глазами, он летал, как яркий вихрь, крутился в лезгинке, обгоняя ветер, ловко кидался в толпу, высвобождая все звуки бешеных струн. Движения его были легки и грациозны, улыбки, бисером рассыпающиеся среди круга молодёжи – неотразимы. Многие девушки здесь вздыхали по нему, то и дело взоры чьей-то надежды срывались в его сторону...
На краю поляны, напротив бурлящей толпы, с небольшим снопом в руках стояла Берлант. Колосья словно были её оберегом, невидимым жезлом робкого её пребывания на празднике. Отец её, оружейник Довта, лишь недавно обосновался в Мелхисте, перебравшись с семьёй из сожжённого монголами местечка Ана-гучу.
Длинные тёмные косы спадали ниже пояса, зелёные глаза с тайной тоской отслеживали каждое движение Лечи... Она старалась не поддаваться его обаянию, не глядеть в центр круга, но сердце её отбивало тревожный ритм при каждом его взгляде в её сторону и шептало ей что-то, — то было стеснительное ожидание чуда. Она напоминала тонкую ветку орешника, что вздрогнет при первом же порыве ветра...
Когда танец закончился, угас, Леча выскользнул из круга и, словно стряхивая чужие смешинки с рукава… вдруг направился прямо к ней.
Шаги его были уверенными, но в глубине души он ощущал лёгкий трепет. Весь людской шум вокруг них словно раздвинула чья-то невидимая рука… Он остановился в нескольких шагах от неё, и она поспешно отвела взор в сторону.
- Значит, и ты пришла на наш праздник, Берлант? — начал он, старательно скрывая своё волнение за игривой улыбкой.