Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 83)

* * *

В последнюю ночь их с Джамболатом встреч пришла Мархе фантазия угостить дружка домашними сладостями. И вот, поздно вечером, готовясь к свиданию, решила она наведаться в кладовую, где хранились немалые запасы. Кладовая, как и все женские помещения, располагалась на втором этаже башни...

Забравшись туда, Марха вначале испугалась, когда услышала шорох (неужели ей предстоит близкое знакомство с мышью или, чего доброго, даже с крысой или хорьком?!), а потом застыла, как громом поражённая. За пёстрой занавеской, отгораживающей дальний угол, мерцал огонёк, и оттуда доносился чей-то тихий голос:

- Отец Небесный, покрой меня Своим милосердием, прости мне моё малодушие, ведь ни мужу, ни детям не решаюсь я открыть истину…

Марха отступила назад и пошатнулась – ореховая скорлупка хрустнула под её каблучком. Марха слабо вскрикнула… Заметались в углу неровно колеблющиеся тени. Погасла искорка. Заколыхавшись, занавеска внезапно отдёрнулась, и перед Мархой предстала, с потушенной восковой свечой в руке, её мать – бледная, как призрак и трепещущая, как захваченная пленница. Кто из двоих был сильнее потрясён этой встречей?..

Марха захныкала, искусно разыграв расстроенного ребёнка, которому внезапно так захотелось сладенького, что никакой сон не идёт, — и Тийна сама доверху наполнила карман дочери сладостями (были там и засахаренные фрукты, и миндаль, и фисташки, и любимое в детстве лакомство Мархи, — хьаьмц),и проводила Марху в её спальню, и уложила её, расплетя ей на ночь косы…

Простоволосая Марха ныла и чуть ли не скрипела зубами, - битых три часа ведь украшалась, умащала волосы ароматами, а теперь весь труд даром пропал — начинай сначала… Время течёт быстро, неумолимо приближаясь к полуночи, и конь вот-вот подаст голос, и милый свистнет за стеной, а мама даже и не думает уходить — всё сидит рядом на краешке кошмы, по головке девочку свою маленькую гладит… О, мама, до чего наивна ты!..

Тийна, разбудив служанку, попросила её принести для княжны отварной черемши в молоке, считавшуюся в народе средством от бессонницы... Марха, вытерпев и это, притворилась, будто дремлет, — чтобы поскорее ушла мать, чтобы успеть снова одеться, причесаться, подготовиться к свиданию, — и, подсматривая за матерью сквозь густые ресницы, сделала ещё одно открытие, подметив у той новую причуду: удаляясь, Тийна украдкой чуть коснулась лба её, груди, обоих плеч… Что за странный знак начертала на дочери её рука? Знак напоминал солярный символ, который так часто изображали в их земле на стенах домов, башен и могильников ради покровительства и защиты от бога Солнца…

Нет, позвольте, — это среди ночи-то, когда, как всем известно, солнце уходит светить в подземный мир?! К кому же из богов могла обращаться Тийна, называя его «отцом небесным»? Что бы всё это значило?

Одна-единственная мысль неотступно преследовала Марху и не давала ей покоя: что же такое может скрывать ночью в кладовой смиренница Тийна, какую страшную истину не смеет она поведать ни Олхудзуру, ни детям, что за сокровища такие она там прячет?! Золотые и серебряные монеты?.. Шкатулку с украшениями?.. Редкие ткани, купленные у торговцев тайно, без ведома мужа?.. — Но ведь иметь эти богатства и пользоваться ими правитель Цайн-Пхьеды никогда своей супруге не запрещал! Если только… уж не дарит ей всё это кто-нибудь другой?!

Марха тщетно перебирала различные догадки... Бухахь г1ура йоцуш, 1ам т1ехь ша бийр бац! Мать далеко не молода, ей уже за тридцать; фигура её постепенно округляется, так бывает со всеми, кто наедается по ночам сладостей в кладовке; настоящей красоты, — что бывает лишь в ранней юности, как у неё, Мархи! — никогда больше не вернуть… Теперь вот ворожит с горя под покровом ночи, чтобы сердце мужа не украла другая. Точно!!! – осенило Марху. И как это сразу она не догадалась! — Поздно, наверняка уже поздно: отец то и дело по делам куда-то уезжает из замка, — ясное дело, присматривает такой жене замену; и, хоть отчасти жаль маму, но поделом ей — кем надо быть, чтобы при всех условиях не пользоваться случаем?! Чудом вырвалась в княжеский замок из села Моцара с берегов озера Галайн-Ам, но и в теперешнем звании подать себя не умеет… Что вообще отец нашёл в ней…

Чем привороты тайные шептать да вшивать амулеты в ворот мужниных рубашек, лучше бы талию берегла, брала пример с дочери! — вот уж Марха никогда, ни за что не станет такой! Она весь миндаль, и мушмулу, и фисташки лишь для обожаемого Джамболата будет припасать и хранить… (между прочим, Марха с детства терпеть не могла с кем-нибудь делиться, и для неё, любительницы сладкого, подобное решение являлось величайшей жертвой!)

«Нана не так проста, как кажется, — размышляла Марха, — за нею придётся теперь последить. Настанет день, когда при случае я выведу её на чистую воду… если понадобится — то и при всех! А пока её пхабуург мне пригодится: если вовремя подавать нужные намёки и держать мать в постоянном опасении, что я могла бы выдать её секреты отцу, так умеючи можно достичь многого. Вот сегодня, например, сколько всего мне сегодня без единого замечания перепало, - а ведь это только начало!..» — девушка, довольно улыбаясь, ощупала туго набитый сладостями карман под мышкой.

Тут она и в самом деле едва не уснула, запутавшись в долгих рассуждениях, но чуткое ухо сквозь полузабытьё уловило ржание коня, и Марху как вихрем сдуло с постели... Она вскочила, закутываясь до глаз в гульмальда, сбросила свои к1ажа и, держа обувь в руках, босиком заторопилась к лестнице… Утомившаяся за день служанка, на её счастье, снова уже прикорнула в уголке, побеждённая самым мирным сном.

* * *

Всё, что ведёт в ночь и тайну, обладает особенным притяжением среди гор Кавказа…. Вот почему Тийна никогда не прятала от самой себя этой силы, не убегала — просто жила с нею, как с лунным светом в сердце, и несла её сквозь крутые горные зимы, сквозь женские дневные хлопоты и сквозь всю свою судьбу, когда руки Олхудзура внезапно оторвали её от лесистого берега, где впервые услышала она вечное имя Христа.

Она родилась в ауле Моцара, где зелёная окантовка леса сужалась у вод озера Галайн-Ам. Озеро стояло посреди земли, как прозрачная купель, в которой ночевал месяц, и к храму, что построили на берегу фиренгские монахи, можно было идти по тропинке, средь сочных стогов сена и девичьих песен… Бабка Тийны, дряхлая, ласковая, сама с детства водила её на тайные моления среди весёлых подруг и строгих соседок:

- Свет твоего сердца пусть будет глубже озёрных вод. Не бойся никого, но не хвались напрасно, — учила она.

Высоко над озером с весны и до осени сверкал снег, и Тийна росла в утверждённой тайне, и вера её была так же крепка, как горы, среди которых она росла, пока в тот беспокойный август, когда пошёл ей семнадцатый год, не встретила на берегу его — чужака, мелхистинца... Князь Олхудзур, не знавший отказа ни в каких желаниях, пленился её грацией и чистотой глаз, как пленяется заядлый охотник игрой солнечных зайчиков в траве. Облик его смутил душу Тийны своей исступлённо-мрачной красотой, она растерянно ответила на приветствие и, обойдя его, пошла дальше по тропе, неся свой кувшин, он же неотрывно смотрел ей вслед… О, зачем только она оглянулась?!

Не прошло и трёх дней, как он забрал её — не спросив даже, чем дышала душа её, настолько нежная, что шум речей съедал её, как падкий ветерок молодую листву... Олхудзур увёз её в свой замок, в Цайн-Пхьеду, где правила иная вера и молчаливой силой первенствовал жрец Элгур… На третий день после похищения, когда ночь сыпала на башни Эрдзие-Бе острые росы, Тийна, впервые оставшись одна, услышала незримый стон, подобный дыханию уходящей матери: «Не изменяй, дитя, той вере, с которой отпускала тебя твоя земля.»

Олхудзур горячо любил жену, но знал её лишь как женщину, не как таинственное дитя иных обетов, с тайным, сокрытым от него, крещальным именем — Тамуна. Она стала матерью его детям и княгиней Мелхисты, но вся жизнь её была словно лодка с двойным дном: для людей — одно, для Бога — другое. В душе её жила тонкая радость: «Сердце моего князя принадлежит мне, — думала она, — но сердце моего сердца сокрыто во Христе».

Когда в мелхистинские горы забрёл грузинский монах в плаще из чёсаной овечьей шерсти, первым из укрывших пришельца был пасечник, мастер по изготовлению восковых свечей и любитель затей, под чьей обветшалой пристройкой скрывался подземный ход…

И с тех пор в катакомбном храме под Цайн-Пхьедой, куда вело три тайных хода: с пасеки, из леса и даже из самого княжеского двора, начали собираться на ночные службы немногие христиане. Появлялись там и сам пасечник Дзугу, и трое местных мужчин, Коци, Кхабар и Эса, и крестьянка Совгат, и три дочери её — сестрички Ровзан, Жовзан и Ловзан... Среди них приходила и сама Тийна, остро ощущавшая хрупкость своей благородной затеи: когда после богослужения толпа расходилась из храма, отец Ефрем благословлял Лечу и Седу, приведённых мачехой, говорил им слова обетований и поучений, но обряд крещения был отложен до лучших времён — пока утихнет слепая ярость язычника-князя.

Тийна была и смелой, и осторожной. Когда по селу блуждали сплетни — то где-то в окнах замка по ночам мутно светилась свеча, то чьи-то тени роились ночью за крепостными воротами, — Олхудзур, занятый сражениями и судами, только отмахивался: «Призракам дороги не указ». Он доверял жене, не ведая о том, что ночью, после колыбельных и добрых пожеланий детям, она, закутанная в шерстяную накидку, осторожно ступает по испещрённому трещинами камню туннеля, уносящему её вдоль плачущих стен в глубины подземелья… Знал он о вере её ничуть не больше, чем о подземных ручьях, питающих землю. Главное — вернуться домой, чтобы у очага ждали тепло и покой, — это было всё, к чему стремился Олхудзур.