Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 81)
Вышивала радость свою и горе всё…
«Ветер принесёт ли тебе письмо моё?
Вернись же ко мне,
Мой герой», -
Поёт…
В памяти Мархи вновь и вновь вспыхивали картины той призрачной недели, когда по ночам покидала она родительский замок, чтобы увидеться с ним. Сердце её замирало от воспоминаний, и сладких, и горьких, когда вдвоём летали они верхом по горным дорогам, и алая её накидка развевалась на ночном ветру, и казалось ей тогда, что огромный живой мир раскрывал ей двери невиданной свободы... Тогда она ещё верила, что любовь и впрямь подобна заснеженным горным вершинам — прекрасна, благородна и недосягаема.
Но всё обрушилось в один миг... Глаза Мархи снова наполнились слезами боли и унижения, когда она вспомнила бледное от негодования и злорадного торжества лицо старшей сестры Седы, вдруг протянувшей ей на ладони родовое кольцо с синим сапфиром на тонком кружеве серебра:
- Смотри же и суди сама, сестрица! Серьги твоего «героя» принадлежали раньше моей матери! Они лежали в селинге — приношение от нашей семьи! Украшения мёртвых дарил он тебе, видишь?! Позор и бесчестье для нашего рода!
Марха не верила, не хотела верить ей, отвергая возможность подобной подлости со стороны любимого Джамболата, прекрасного героя из далёкой Кабарды... И всё же сомнения чёрными воронами кружились над её измученным умом.
Белый, будто свежий снег, конь пховского их гостя исчез из княжеских конюшен, — исчез одновременно с отъездом её возлюбленного, мчавшегося на помощь великому Саладину…
- Даже если он и взял этого коня, так ведь только для того, чтобы сразиться с неверными в Урсалиме!
Ясное лицо Джамболата в глубоких сумерках казалось ещё ярче, его голос, такой сильный и мелодичный, звучал для неё снова и снова: «Я вернусь и заберу тебя с собою, Марха, светоч моего сердца…»
И вот теперь она то и дело вытирала непрошеные слёзы, застилавшие глаза, и снова перебирала в памяти те бесконечные оправдания, какие только способна придумать мятущаяся женская душа:
- Вдруг эта лживая
Гордость требовала обвинить в случившемся… кого угодно, только не себя!.. Марха резко встала, отбросив вышивку — силуэт павлина остался незавершённым, будто символ её оборванной мечты. Сердце её рвалось навстречу истине — какой бы суровой она ни была...
Но, прежде чем успела она выбежать из замка и пересечь в сумерках двор, чтобы проникнуть в сарай, увидеться, поговорить с дорогим сердцу узником, — её перехватила несшая добровольную стражу на пороге комнаты бдительная Седа. Она крепко схватила младшую сестру за руку и, сурово отчитывая, поволокла обратно... Заперев тяжёлую дверь башни, Седа в довершение торопливо ушла докладывать брату Лече о поведении Мархи!
Несчастная юная княжна бессильно приникла к холодным камням башенной стены, сердце её вновь обожгла боль обиды, страсти и одиночества... Она вспоминала те тайные ночи и сладостное имя, что повторяла она сотни раз, когда они были вместе: «Джамболат…»
Эхо отвечало ей едва слышно, глухо; свет, и без того тусклый, окончательно гас... И вновь, роняя слёзы, она склонилась над вышивкой, на которой располагались недошитые лепестки роз и сверкающие перья несуществующих волшебных птиц…
«Как может такое быть?! – повторяла она беззвучно, снова и снова. – Он не мог, он просто не мог этого сделать!..»
Марха ещё не знала, что с каждой уходящей минутой сердце её понемногу взрослело и мудрело — так земля становится суше после грозы, а небо печальней после захода солнца. Время тихо и незаметно меняло её, заставляло душу, словно бабочку, рваться из кокона детства...
Вышивка лежала неподвижно, пропитываясь горькими думами княжны, тонкая игла оставалась не у дел, в стороне — такая же беспомощная, какой становилась сейчас и сама Марха пред неумолимой истиной, пред той незримой перегородкой, что отделяла её от Джамболата… и от беспечной, радостной девочки, которой была она ещё вчера!
* * *
Вечер опускался на Эрдзие-Бе неспешно, лениво, будто протяжная мелодия… Остывающее золото заката плавно растекалось по мощным стенам башен, затихая в саду, где старая слива, росшая прямо под окнами женских покоев, роняла облетающие лепестки в мокрую от росы весеннюю траву...
Над этим устоявшимся спокойствием, сотканным из привычных звуков и наполненным размеренным стуком шагов по гулким древним плитам, медленно сгущалось иное, невидимое напряжение. Свет угасал, исчезая с длинного, потемневшего от времени стола в зале замка, — там, где когда-то после дождя плясали солнечные пятна, ныне под тягостным сводом забот собрался семейный совет. Теперь золото уступало место суровым теням.
Отец, князь Олхудзур, крепкий и прямой, с серебристым налётом на висках, но всё ещё державшийся по-молодецки, смотрел строго и задумчиво, точно примерял на руку тяжёлый щит; возле него сидел Леча — сосредоточенный, весь пронизанный каким-то неведомым, невысказанным беспокойством; старшая из дочерей, Седа — держалась рядом с отцом и братом, подняв подбородок чуть выше обычного, напряжённая, с надменно сжатыми губами...
Мелх-Азни звать не стали, — пусть отдохнёт после долгой дороги и сложной операции в Сахане; она ни о чём не знала и оставалась в своих покоях.
Тийна сидела чуть в отдалении, в тени.
Стоявшая за плечом матери Марха прислонилась к дальней стене — хмурая, ранимая, почти болезненно красивая, переполненная смутным раздражением... Понимая, что речь сейчас может зайти о её собственном поведении, изнемогая от внутренней досады и пытаясь хоть чем-то отвлечь внимание от своей особы, она вдруг глубоко вздохнула, решившись вырваться из тишины:
- Интересно, знает ли кто-нибудь, — с наигранным трагизмом протянула она, вкрадчиво опустив ресницы, — какой ещё позор готовит нам ваша непорочная Мелх-Азни? Совсем она не такова, какой положено быть будущей жрице!
- Ого, с каких это пор? — подал голос Леча, бросив быстрый взгляд на Седу.
- Я умолчу о ненужных подробностях, — продолжала Марха, входя в роль блюстительницы семейной чести и стараясь казаться строгой и обиженной, — но скажу прямо: хоть сколько ей говори — всё без толку. Что ещё взять с такой кокетки! С каждым мужчиной заигрывает, всем старается понравиться с первого взгляда…
- С кем же это, например, она заигрывала и когда? — полюбопытствовал Леча, незаметно сделав знак Седе. Та, поспешно прикрыв рот концом платка, старалась не выдать невольной улыбки.
- Со всеми подряд! — смело выпалила Марха, намеренно повысив голос, — даже с теми, кто едва умеет слово вымолвить по-человечески!
Олхудзур недоуменно приподнял бровь… Довольная его вниманием Марха, вытянув шейку, словно маленькая куропатка, возвещала дальше во всеуслышание:
- Когда идёт в село мимо Башни могильников — непременно улыбнётся стражникам, только и знает, что глазки им строить! Обоим! Ещё и рукой помашет им или платком, распускает хвост, будто… павлин! А те-то, несчастные, того и гляди, засмотревшись на неё, вот-вот оба с башни свалятся!
Словно по команде, засмеялись все сразу... Седа, не справившись с собой, прыснула в сложенные ладони и тут же притворно закашлялась; Леча расхохотался открыто. Даже княгиня Тийна, всегда строгая в обращении, не удержалась — на лице её заиграла озорная улыбка.
- И с нашим пховским гостем, например… - увлечённо и настойчиво гнула свою линию Марха, - прямо рядом с ним всё время вертится!
- А может быть, чего доброго, Мелх-Азни и конюху, старому Дую, строит глазки?! — с серьёзным видом продолжила потеху Седа, едва переведя дух.
- О, так это всем теперь беда пришла — и стражам Башни, да ещё и конюхам! — с шутливым пафосом подхватил Леча, а за ним и Тийна, разглядывающая Марху с нежной иронией:
- Подумать только! Вот уж воистину, никто не ожидал от неё такого…
Голоса семейства изнемогали в настоящем водопаде смеха... По всему залу разливалось эхо ликования, редкого для их рода, столь не склонного к непозволительной откровенности в эмоциях.
- Да уж, — смахивая неуместные слёзы, выступившие на глазах от неслыханного веселья, подытожил наконец Олхудзур, — столько не смеялся, пожалуй, я за жизнь ни разу; разве что наш Кривой Гила, когда по молодости ходил у меня в оруженосцах, мастер был насмешить! Но что говорить, — Марха нынче победила и его.
Марха притихла и потупилась, красная, как мак… Веселились-то вокруг все, кроме неё!
- Похоже, в жрецах у нас теперь большой недостаток, — проговорила она затем снова, вполголоса, машинально поигрывая кисточкой на поясе — словно бы сама с собой, однако так, чтобы все за столом её услышали.
- Это с чего же ты вдруг так решила? — прислушавшись, удивилась её мать, княгиня Тийна.
- Да так… сделала некоторые наблюдения, — небрежно обронила Марха, — скоро и первого встречного начнут посвящать в сан!