Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 78)
Пхагал и в самом деле был сам на себя не похож — лицо его перекосилось на сторону после удара загадочной лягушачьей лапки у ручья, и вдобавок всё раздулось от свежих пчелиных укусов...
- Поедем-ка, друг, с нами: дело есть, — широко улыбаясь, проговорил Хунарка, подталкивая Пхагала к своему осёдланному коню, — к народному суду пора готовиться...
И они с Хомсаркой громко захохотали, показывая крепкие белые зубы.
Пхагала всего трясло. Он пытался оправдываться; но слуги князя, не слушая сбивчивых объяснений злополучного юнца, крепко скрутили его верёвками и, в довесок к сотовому мёду, повезли в Эрдзие-Бе…
Дзугу стоял посреди двора, растерянный и опечаленный. Он смотрел вслед всадникам, увозившим Пхагала, и улепётывающему в сторону леса Сутарби, и лишь горестно качал головой да прицокивал языком:
- Бедолага-парень, — рассуждал он вслух, имея в виду Пхагала, — вся судьба ведь теперь пойдёт у малого под откос. Считай, на всю жизнь клеймо. А виноват-то мой балбес Сутарби, что сбил его с пути... следовательно, это я во всём виноват — недосмотрел за племянником!
Сагал, выглядывая из-за угла дома, наблюдал за происходящим с трепетом и страхом. Он чувствовал себя виноватым, но также и чувствовал благодарность к Дзугу за то, что тот не стал ругать его.
- Дядя Дзугу… - нерешительно окликнул его наконец паренёк.
- Что такое, хумп1ар? — отозвался Дзугу с глубоким вздохом. — Повидал, каков у меня племянничек?
- Ты знаешь… тот, второй, с ним… это был мой брат, — отводя глаза в сторону, признался бледный как смерть Сагал.
- Что ты говоришь! Неужто Цхогал вернулся?! Что ж ты молчишь?
- Пхагал, — поправил мальчик, еле удерживая слёзы. — Цхогал так и не возвращается… А это второй брат мой, Пхагал. Я столько его не видел, - три года! — а он… меня как будто даже и не узнал! Скажи, дядя Дзугу… что с ним князь теперь сделает?! Я слышал краем уха кое-что… Дядя Дзугу… значит, теперь мне уж больше нельзя к тебе приходить, да?!
Пасечник всплеснул руками.
- Сагал, — тихо позвал он, — сюда иди...
Мальчик обвёл Дзугу недоверчивым взглядом и, повесив голову, медленно подошёл к нему… Старик, осторожно обняв его за плечи, тихо добавил:
- Жизнь, Сагал, сложная штука. Но если ты будешь честен и трудолюбив, Дел всегда поможет тебе найти верный путь. Нужно работать, как пчёлы. Если у тебя есть ремесло
Пасечник, сидя под навесом на крыльце, с одобрительной улыбкой наблюдал, как ловко Сагал собирает мёд.
- Смотри-ка, Сагал, какой цвет у мёда, что мы с тобой вчера с тех ульев собрали! Люди нами, пожалуй, довольны будут, — произнёс Дзугу, жуя восковую жвачку.
- Ещё бы, дядя Дзугу! — откликнулся Сагал, стараясь не упустить ни одной драгоценной золотистой капли. - Мы ведь с тобой всегда делаем всё на совесть.
Дзугу тяжело вздохнул и снова затуманился. Душу его жгла тревога, и вновь тлеющими углями разгорались старые угрызения...
- Сагал, — произнёс он тихо, — если конь не найдётся, конюхи получат выговор, когда вернётся князь. И нашему дому не простит Олхудзур этой кражи. И Жаворонок расстроится, что его любимого коня не уберегли...
* * *
Хунарка и Хомсарка ехали в замок победителями, не спеша. По дороге они останавливались с пространными объяснениями перед каждым, идущим навстречу и охотно давали всем желающим всласть налюбоваться незадачливым похитителем белого коня, будто боевым трофеем... Пхагал тонул в волнах позора. Пока наконец добрались они до княжеского замка — в Цайн-Пхьеде, казалось, не оставалось больше ни одного жителя, который бы не успел высказать вслух своё мнение о конокраде, его внешности, костюме, воспитании, будущем, предках и родне.»
Княжна пастушеских грёз
«- Родне своей ты нужен, а вот княжеской семье — нисколько! Слишком много ты мечтаешь о чудесах, Мима! Жизнь не всегда идёт по нашим планам. Смирись и займись тем, что есть у тебя сейчас. Подумай о своей матери, о своих младших братьях и сёстрах, которых нужно содержать! У нас есть и обязанности пастуха, которые нужно выполнять, не забывай об этом! — Байди покачал головой, глядя на своего товарища с добротой и сочувствием.
Суровые, строгие силуэты гор стояли недвижимо, как древние жрецы, давно обратившиеся в камень. Окутанные мягкой дымкой, они величественным кругом возвышались над долиной, в которой утопало село Цайн-Пхьеда... Ветер, опьяневший от утренних ароматов чабреца и горного шалфея, шептал незримым голосом, запутываясь в густых зарослях рододендрона, и лишь облака, словно призрачные стада, неторопливо пересекали ущелье.
Здесь, в сердце Мелхисты, природа блистала всеми красками весны. Стоял месяц Тушоли-бутт — время, когда земля начинала цвести и благоухать, точно красавица, пробуждающаяся от долгого зимнего сна. Цветочная мозаика покрывала луга, переливаясь всеми оттенками, будто россыпь ярких самоцветов. Растения нежились на широком просторе, и искрящаяся роса лежала в их лепестках. Её маленькие драгоценные кристаллы отражали солнечные лучи, создавая образ некоего сказочного мира. Вечерняя весенняя заря медленно разливалась по небесам, окрашивая их в алые и розовые оттенки, словно бы сама Тушоли своей кистью касалась природного холста... Всё живое ликовало в предвкушении большого праздника в честь покровительницы любви и плодородия.
Воздух был пропитан сладким ароматом, смешивающимся с прохладным дыханием вершин. Дымные золотящиеся облака, словно туманное покрывало, окутывали зелёные берега горной речки Меши-хи и курились у самих вод... Вдали виднелся густой сосновый лес.
На крутом склоне, усыпанном россыпью глыб, располагался маленький невзрачный кош — приют пастухов, сложенный из камней. Сторожевыми псами вокруг лежали камни, а над ними словно вытягивалась в небеса голубоватая сигнальная нитка — свидетельство о том, что убежище заселено. Этот лазоревый дымок напоминал об уюте внутри, о тепле домашнего очага, о простых радостях пастушеской жизни... Ниже, в объятиях бархатистой и мягкой, словно изумрудный шёлковый ковёр, травы, расстилалась тихая котловина; там, мирно жуя сочные побеги, паслись овцы — серо-белые, как речная галька после весенних потоков.
Тени от хребтов ползли вниз, переплетаясь с солнечными лучами, натянувшимися, как золочёные струны небесного пондура... Присев на мягкую траву, наслаждаясь теплом весеннего дня и вдыхая сладкий аромат весны, два пастуха вполглаза наблюдали за отарой. Они устроились под раскидистыми ивами, в задумчивости склонёнными над зеркальным родником. Шелест листьев, вместе с мелодичным плеском ручья, ненавязчиво вплетался в неспешный разговор двух друзей.
Мима, сын вдовы Дахки, всегда чуть отстранённый и одолеваемый внутренней тревогой, сидел на замшелом камне, будто стремясь слиться с горным пейзажем. Парень был долговязым и худощавым, точно жеребёнок, случайно забредший в крутые горы; все движения его казались отрывистыми и нескладными. Узкие, впалые его щёки испещрены были шрамами от оспы, походившими на следы мелкого дождя, навечно отпечатавшиеся на каменистой почве. Кривоватые зубы торчали вразнобой, и потому улыбка, которую он так редко позволял себе, выглядела неуклюжей, вызывая у односельчан насмешливую жалость или презрительное снисхождение. Одежда, грубо сшитая и заштопанная сотней заплат, висела на нём нелепо и безыскусно; полустёртый войлочный башлык сидел слегка набок, скрывая спутанные волосы цвета горелого вереска. Мима был ещё молод, но уже обременён заботами. Он занял место старшего в своей семье, оставшейся без отца.
Зато глаза молодого пастуха были глубокими и живыми — они сияли тихим восторгом и одновременно прятали безнадёжный сумрак страсти, обречённой на молчание... Уже долгое время он был пленён недоступной красотой княжны Мархи, дочери гордого Олхудзура, которая стала для него и сладкой отравой, и горчайшей скорбью. В его памяти то и дело всплывал тот день, когда он впервые увидел её на роднике, когда они оба были ещё детьми.... Она стояла у воды, прекрасная, как весенний лепесток, купающийся в солнечных лучах, с иссиня-чёрными косами, струившимися в ветре, с очами, тёмными и глубокими, как два бездонных омута в ясный день... С тех пор образ её не покидал Миму ни на мгновение, и он не мог думать ни о ком другом. Охваченный очарованием природы, он размышлял вслух, но сердце его было переполнено чувствами, которые он не мог выразить словами…
- Байди, — тихо заговорил Мима, не отводя взгляда от горизонта, — помнишь тот день, когда мы впервые встретили тут Марху?! С тех пор моя душа не знает покоя.
Подпасок Байди, его верный помощник, лежал неподалёку на спине, вдыхая аромат цветущего разнотравья и безмятежно разглядывая синеву небес, чуть тронутую перистыми облаками... Он взглянул на своего товарища с весёлой усмешкой.
- Ты опять о ней думаешь, — неодобрительно отметил Байди, вынимая травинку изо рта и пуская её по течению ветра. — Конечно, как можно забыть такое?! Ты тогда так растерялся, что едва не уронил свой шодаг в воду!
Мима грустно улыбнулся:
- Да я и на шал-шодаге ради неё играть выучился, чтобы выражать свою любовь через музыку… Но что толку?! Ей было всего двенадцать лет, когда я увидел её впервые здесь, у ручья... Мне её никогда не забыть, а она… отвернулась от меня после глупой размолвки на ровном месте! Теперь вместо себя она посылает за водой служанок…