Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 76)

Племянник же его Сутарби, сын его сестры Агаз, давно ступил на дорожку дурную, тёмную и зыбкую, как болотные топи на дальних пастбищах. Бед от него было много, а пользы — никакой. Много лет пытался старик терпением, лаской и увещанием наставить заблудшего родича на путь истинный, — но тщетно. Хуже всего — стыд перед людьми; не раз земляки из Комалхи и даже из Цайн-Пхьеды приходили к Дзугу, качали головою и горько вздыхали, жалуясь на Сутарби: то курицу чью-то уволок, то чей-то огород потоптал, то с шалопаями Шалой и Шолой стащил одежду девушек, купавшихся в реке...

Порой старик думал даже, не проклял ли кто юнца; иные вслед ему бросали гадкие слова и камешки, а камешек такой слово держит крепче любого узла, не отпускает его в сторону добра. «Жалко Агаз, ушла она рано, — сокрушался старый Дзугу, — будь сестра жива, может, и смогли бы вдвоём справиться с непутёвым! Теперь ведь пошёл парень против людского слова, а кто против старших — тот будто против самого света восстаёт…»

Однако была одна радость у старого пасечника — мальчонка из соседнего села, круглый сирота Сагал, сын кузнеца Алу и мастерицы Суй. Помнил он Суй — светлую женщину, умершую во время эпидемии оспы; она помогала всем, кто её о чём-то просил, и видно было в мальчике её доброе, ласковое сердце. Паренька этого жалел дядюшка Дзугу и любил, считая его почти сыном; кроме сиротства, была у паренька ещё одна беда: два старших брата, как повзрослели, шагнули от родного дома в иные стороны; удалой Цхогал пропал однажды без следа в лесах среди гор, на охоте, хоть и говорили, что его среди живых уж нет; а средний брат, Пхагал, как говорили, сбежал в Воровские пещеры, где скрываются избегшие закона и меча князя Олхудзура, и уже года три о нём не было ни слуху ни духу. Отец же их, добрый и тихий кузнец Алу, после потери жены и обоих сыновей зачах от тоски. Покинул и он этот мир вскоре, оставив младшенького на произвол судьбы…

С тех самых пор присматривал за мальчиком дядюшка Дзугу — не прямо и открыто, а осторожно, будто бы между делом. Скрывал он свои чувства под сердитым голосом и нахмуренными бровями, ласково ворчал только тогда, когда никто сторонний не мог видеть и слышать. Каждый раз, когда мальчишка приходил помогать старому пасечнику, тот сердито кряхтел себе под нос: «Опять прибежал бездельник, и что он у меня позабыл? Ленив и медлителен, небось, все соты перепутает...» — и старался не глядеть, как лицо Сагала загорается радостью и как быстро он, ловко и умело, помогает ему во всём.

Глубоко внутри Дзугу таил надежду: обучит он сироту тонкостям пасечного ремесла, передаст, что сам накопил и познал о труде, любви и порядочности за всю свою долгую, молчаливую жизнь, и вырастет когда-нибудь из Сагала уважаемый человек, и не пропадёт зря человеческая душа…

Однако была у старика и ещё одна мечта — о ней не мог он никому сказать открыто. В маленькой пристройке на задворках пасеки, незаметно для окружающих, прилежно катал он из воска тонкие, медово пахнувшие свечи, предназначенные не идолам в языческих храмах, не строгому жрецу Элгуру, а единому истинному Богу, Чьё имя произносил Дзугу лишь в полутьме подземной пещеры, среди братьев по вере.

Дзугу давно вступил в катакомбную общину христиан, которая собиралась по ночам в тайном туннеле под самим сердцем Цайн-Пхьеды, и свечи свои он уносил туда молча, редко, с осторожностью, будто совершал великое дело неприметно для земли и неба. Вот и мальчика Сагала хотел он, неспешно и постепенно, когда придёт время, приобщить к вере своей, и особенно тревожился душою, думая, согласится ли с этим выбором Сагалово чистое и доверчивое сердце.

Всякий раз, когда начинался праздник, приносили языческие жрецы жертвы древним идолам и собирался у святилищ шумный народ, — вздыхал глубоко старый Дзугу, вспоминая своих тайных братьев и сестёр, и молча направлял взгляд в сторону тоненькой дорожки среди акаций на заднем дворе своей пасеки, к той самой пристройке, где хранилась его тайна. Он словно говорил про себя, шевеля губами немо и медленно: «Однажды, Сагал, и ты всё узнаешь, и отыщет твоя душа путь ко Христу, и разделим мы с тобою радость служения Единому Свету!» Но вслух он никогда не произносил этих слов, ибо в Мелхисте опасна могла быть такая речь, и всякий старался держать язык за зубами.

Так и жил старый пасечник Дзугу, одинокий и молчаливый, целиком поглощённый миром крылатых тружениц, и в сердце своём терпеливо хранил две надежды: вырастить Сагала достойным человеком, человеком труда и любви, и однажды доверить ему своё самое сокровенное — золото медоносных восковых свечей и золото тайны своей веры.

* * *

Гудение пчёл почему-то становилось всё громче, будто они предчувствовали надвигавшуюся бурю...

- Чанпаш положили; трутовик сухой; пару еловых шишек; початки кукурузные… так-так… Ты смотри, когда окуривать начнёшь, будь осторожнее с дымом! — наставлял парнишку Дзугу. — Помнишь, чему я тебя учил? Если дыма мало будет, пчёлы злыми станут, как весенние медведи, а если переборщишь, то и остальные ульиусыпишь мне ненароком. Береги дым, не давай ему зря уходить!

Мудрый Дзугу знал каждую пчёлку в своих ульях, как можно знать только собственных детей.

Сагал, оглянувшись на него, быстро закивал.

- Слушаюсь, дядя Дзугу, — ответил он, стараясь угодить своему наставнику, но непроизвольно поёжился. Он обожал слушать рассказы старого пасечника о пчёлах, которые казались ему мудрыми и таинственными существами, но вид мёртвых пчёл вызывал у мальчика тягостные чувства.

Дзугу, заметив это, с лёгкой улыбкой предложил:

- Знаешь что, Сагал? А сходи-ка ты на задний двор, набери сухой травы для огня и принеси сюда. Я пока тут всё подготовлю.

Сагал, довольный оказанным ему доверием, кивнул и побежал выполнять поручение, весело скача, как козлёнок, и на бегу хрустя кхункхом. Но, оказавшись на заднем дворе, он услышал рядом ржание, обернулся — и тут взор его сразу привлёк прекраснейший в мире белый конь, привязанный верёвкой к изгороди!

Глаза мальчика загорелись, и сердце исполнилось радости. Он помотал головой, сам себе не веря…

Скудное убранство коня — уздечка из простой верёвки и плетёные из ивовых прутьев стремена — говорило о том, что конь не принадлежит знатному хозяину, но это не умаляло его красоты.

«Какой красавец! Это, должно быть, новый конь Дзугу! Интересно, где же он смог такого раздобыть?!» — подумал Сагал и, погладив коня по шелковистой шее, забыл обо всём на свете и принялся отвязывать животное. Мальчик не смог устоять перед таким искушением и решил прокатиться, хотя бы на минуту. Замирая от восхищения, он потянулся к узде…

* * *

Рассвет приходил в Мелхисту плавно, он словно шёл на цыпочках, пробуждая природу от ночного сна. Горы, обрамлённые дымчато-голубыми тенями, словно лёгким покрывалом, величественно возвышались над селеньем Комалхи. Внизу, у подножья этих гор, расстилались цветущие луга, где астрагал, змееголовник и пузырник щедро делились своим сладким благоуханием, приглашая пчёл на пиршество. Обещая крылатым труженицам раздолье, до самого горизонта простиралась эспарцетовая поляна... Пчёлы уже начинали свою утреннюю работу, собирая нектар с роскошных цветков. Весь утренний луг расцветал, словно исполняя медоносный гимн восходящему солнцу… Но вдруг тишина и спокойствие мирного утра на пасеке были внезапно нарушены появлением двух фигур у горизонта.

Из леса, воровато озираясь по сторонам, выбирался плешивый Сутарби. За ним стройной тенью следовал Пхагал, о чём-то увлечённо рассказывая приятелю… Вид у них был довольно измождённый, на лицах отражались голод и усталость, оба слегка пошатывались. Но глаза у обоих горели лукавым, плутовским огнём. И направлялись они прямо к дому пасечника!

Кладовая дядюшки Дзугу, простиравшаяся до самого обрыва, всегда была полна вяленого мяса, колбасы и кукурузной муки, хранящихся в бочках. Во дворе его дома стояли в ряд пчелиные ульи, из которых доносился тихий гул — там были и корзины, плетённые из ивовых прутьев, и долблённые из дерева ульи-башенки. На деревянном самодельном столе под навесом сейчас, наверное, лежит утреннее угощение из ароматного хлеба и свежего мёда... Сутарби облизнулся... Он намеревался немедленно перекусить за счёт своего дяди.

- Смотри-ка, Сутарби, вот он, мой лакомый кусочек! — Пхагал прервал его аппетитные мечтания и воскликнул, гордо расправив плечи и указывая на белоснежного коня, привязанного под лещиной:

- Прямо из княжеской конюшни! Ну, что теперь скажешь, а? Вру я, или как?!

Как раз в тот момент, когда Пхагал прокричал эти слова, — Сагал замешкался, и чуткий конь, испуганный громкими звуками, резко рванулся в сторону…

* * *

Голос, внезапно раздавшийся за спиной, показался Сагалу знакомым. Неужели…?!

Сагал растерянно оглянулся на крик, едва успев лишь ощутить в следующий миг, какой непривычно лёгкой стала в его руке оборвавшаяся уздечка... Конь-небожитель ринулся на волю.

- Стой! — закричал вслед коню мальчик, но было поздно.

К Сагалу, размахивая руками, на всех парах бежали от леса двое. Одним из них был незнакомый Сагалу, невзрачный, сутулый и плешивый человечек средних лет в потёртой одежде; а вот второй, рядом с ним, был родным братом Сагала, — Пхагал, который уже три года как пропал без вести, следом за старшим, Цхогалом, и с тех пор больше не показывался в Комалхи!