Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 73)
* * *
Я знала, что не кинжал был мне нужен в тот миг, - лишь ниточка, за которую робко хваталась моя утопающая в бурной реке душа. Лишь повод, чтобы приблизиться к тому, чьё имя звучало для меня песней, от которой щемило в сердце… Я не могла не вернуться. Я не могла не видеть его снова — пусть даже только издалека, пусть хоть лишь тенью, голосом, движением... Я возвращалась, будто меня тянула невидимая нить. Горячий стыд сжигал мои щёки, сердце моё билось глухо и часто, — так тревожно и сладко бьётся оно лишь в юности, когда в душе смешиваются страх и радость, надежда и отчаяние.
Когда же он вновь заметил меня, лицо его осветилось таким живым, таким искренним светом, что я поспешно отвела взор, боясь выдать своё смущение. Он будто знал, что я вернусь, и ждал меня — мне показалось так сразу, по мелькнувшей лёгкой улыбке, по тому, как он чуть склонил голову, словно приглашая подойти ближе... Я подошла робко, опустив ресницы.
- Ты вернулась, Мелх-Азни, — сказал он. — Благополучно ли добрались вы с Элгуром? — спросил он затем почтительно, как будто ничего особенного не произошло между нами только что.
Я приблизилась к нему и, медленно подняв глаза, пробормотала чуть слышно, сама не узнавая своего голоса:
- Тариэл... Ты владеешь мечом, как никто другой. Пожалуйста, научи меня владеть кинжалом, чтобы я могла защитить себя от хищников и лихих людей, когда пойду в лес собирать травы. Брат подарил его мне… он говорил, что я должна уметь защищаться. Но я не умею обращаться с ним…
Он кивнул — чуть насмешливо, но в глазах его было что-то ласковое.
- А ты не боишься? — спросил он, принимая от меня кинжал.
- Боюсь, — прошептала я, — но, если ты будешь рядом, мне не будет страшно.
- Значит, ты хочешь попробовать? — спросил он. Голос его был мягок, как шерсть ягнёнка, но в нём было что-то такое, от чего у меня вдруг потемнело в глазах.
Он улыбнулся задумчиво и шагнул вперёд, внимательно глядя мне в глаза, словно разгадывая моё сердце. От его улыбки внутри меня всё растаяло, и я почувствовала себя слабой и счастливой одновременно. Я опустила глаза, чувствуя, как румянец предательски заливает щёки…
- Конечно, Мелх-Азни, — ответил он тепло, — подойди ближе, я покажу тебе.
Он приблизился ко мне почти вплотную, встал за спиной, осторожно взял мою ладонь и вложил в неё кинжал обратно… Он учил меня фехтовать — терпеливо, сдержанно, чуть поддразнивая, но очень бережно, будто боялся сломать меня, как тонкую ветку. Я путалась, смущалась, краснела, а он подсмеивался, —но не зло, а ласково, как смеются над испуганным птенцом…
- Видишь, Мелх-Азни? — голос его был тихим, он звучал, как мелодия, которой невозможно было сопротивляться. — Прямо и резко, но без ненависти, ведь ханджари должен стать тебе продолжением руки, а рука — продолжение сердца... Не думай, а чувствуй. Пусть он сам найдёт свою цель.
Он показал мне, как сделать первый выпад, — я повторила, робко улыбаясь ему в ответ. Он кивнул — одобрительно, чуть лукаво, словно понял мой замысел и решил подыграть, хотя и не подал виду.
- Ты держишь кинжал, будто птицу, — сказал Тариэл, улыбаясь. — Боишься, что он улетит?
- Я… боюсь, что пораню кого-нибудь, — тихо ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза.
- Ты можешь ранить только того, кто сам этого захочет, — сказал он, мягко сжимая мои пальцы на рукояти.
- Разве ты… захотел бы?
Он остановился, посмотрел на меня пристально, без улыбки:
- А я уже ранен, Мелх-Азни.
И я почувствовала, как сердце моё растворяется в сладкой неге, как душа моя летит куда-то далеко и высоко — туда, где возможны чудеса…
Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и он улыбнулся снова, уже веселее. Он накрыл мои руки своими ладонями, поправил мои пальцы на рукояти, показывая, как лучше держать оружие, как наносить быстрый и меткий удар... Рукоять была тёплой, тяжёлой, и в те моменты, когда его пальцы касались моих, по телу моему пробегал ток — сладкий, сильный, мучительный... Мимолётное касание его пальцев было каждый раз подобно огню и прохладному ветру одновременно. Они были тёплыми и крепкими, прикосновение обжигало, я ощущала, как по жилам моим льётся этот запретный, сладостный трепет, и едва могла дышать от волнения и счастья...
Дыхание его касалось моего затылка и щеки, как ветер с цветущих лугов, и я ощущала, как сердце моё пойманной птицей бьётся в горле, и вся дрожала — от смущения, от этого странного, неведомого томления, разливающегося внутри... Я следила за каждым его жестом, тая и робея под его взглядом, радуясь возможности побыть рядом с ним, видеть, как в свете заходящего солнца отливают синевой чёрные его кудри… Я слушала голос Тариэла, но почти не слышала слов — лишь музыку, звучавшую в каждом движении его губ...
- Теперь ты хорошо держишься, — сказал он наконец, — у тебя рука стала твёрже.
- Это потому, что ты держишь меня, — вырвалось у меня, и я тут же покраснела до ушей.
Он тихо рассмеялся, а потом вдруг стал серьёзен:
- Мелх-Азни, ты знаешь, у нас в Пхови говорят: если дева краснеет при мужчине — значит, сердце её уже не свободно.
Я опустила голову, не смея взглянуть на него, и прошептала:
- Это очень плохо, да, — если сердце не свободно?
- Это очень хорошо, — ответил он, — если сердце твоё выбрало достойного.
Я не знала, что сказать. Мы долго молчали…
Глаза его смотрели в мои пристально, светло, словно в них отражался весь мир — горы, небо, звёзды и моё трепещущее сердце... Я в душе молилась, чтобы больше никто не пришёл в тот миг туда, чтобы никто не увидел нас вместе, потому, что этот миг был слишком хрупок, слишком драгоценен, чтобы делить его с кем-нибудь ещё. Я боялась, что кто-то нарушит это волшебство, разобьёт его, как разбивают хрустальный кувшин… Но тут он выпустил мою руку и отступил, словно вдруг тоже осознав некую запретную грань между нами.
Закончив урок, Тариэл увидел своё пандури, прислонённое к старому спиленному чурбаку на траве под деревом, и наклонился, чтобы взять его в руки… Затем я куда-то медленно шла рядом с ним меж яблонь и вишен — шла, почти не касаясь земли, и чувствовала, что этот миг — единственный и неповторимый, подобно первому глотку родниковой воды после долгой жажды. Мы незаметно углублялись в сад, туда, где старые деревья переплетались ветвями, скрывая нас от посторонних глаз, и не было больше страха — лишь радость от того, что он идёт со мною, и воздух вокруг нас был полон вечернего аромата цветов и трав… и тогда, набравшись смелости, я попросила, стараясь не выдавать волнения:
- Расскажи ещё, Тариэл, - о ерда Йоьртие… и о той княжне… Собур, что он освободил из пасти сармака. Ты вчера не закончил историю… Что стало с ними потом?
Он улыбнулся, подняв на меня глаза, полные мягкого света:
- История Сабры не имеет конца, Мелх-Азни, — тихо сказал он. — Она длится вечно — как любовь, как ожидание, как надежда.
Сев на выветренный камень под раскидистыми ветвями орехового дерева, он провёл пальцами по струнам…
Он запел, - проникновенный голос его пробивался сквозь тишину вечера, он был прозрачен, как весеннее небо над горами, чище журчания родника и горного снега, и звучал нежно и мужественно, словно шёл из глубины скал, над седыми вершинами которых пролетает гордый орёл, где ветер свободен, словно Божье дыхание...
Он пел мне старинную песню о далёких садах, о стране, где белая башня возносится к небу, где вечный, кристально чистый источник дарует бессмертие. Он бьёт из-под корней сияющего золотого дерева, что укроет от любой беды. Там, под защитой чудного къоьнаха, дева, которую он спас от страшной пасти чудовища, отдыхает в тени кипариса…
Песня та звучала так, будто он сам когда-то побывал в том уголке, куда ступают лишь избранные. И в звуках той песни я слышала и шёпот листвы, и дыхание земли, и биение моего собственного сердца… Песня была на пховском языке, и, хотя я понимала не все слова, сердце моё отзывалось на каждое из них:
Мост в страну душ ведёт волосяной,
Пройти по нему трудно бедняку.
А у подножья - судей мудрых строй,
Что судят все дела земли живой. -
В свой час и ты пойдёшь по волоску…
У башни белой - кипарис златой,
Его, как небо, крона высока,
И бьёт там ключ душистый и святой,
Что полнит сердце радостью живой
И жажду утоляет на века.
Путь истинный в страну мечты зовёт
К свободе духа у благих вершин,
И тот, кто вспять с тропы той не свернёт -
И в этом мире счастье обретёт,
И в рай войдёт, как в дом вступает сын.
Двор замка тонул в прозрачных сумерках и весь был пропитан вечерними ароматами цветущей черешни, яблони, лещины, дикой сливы... Я слушала, - и сердце моё трепетало от счастья и тревоги, словно песня та была обо мне и о нём, о том, что невозможно и неизбежно. Я чувствовала, что сама становлюсь частью этой песни — частью башни, частью родника, частью золотого дерева, растущего в самом сердце моего мира... И казалось мне, что в этот миг мы и вправду стояли на пороге рая, что песня его открывала передо мной врата в иной мир, полный покоя и тихого счастья.
Я чувствовала, что уже не принадлежу себе, нет больше прежней Мелх-Азни, есть вместо неё новая, рождающаяся в этот миг, тайно отдающая своё сердце чужеземному певцу… И, хотя наставник строго предостерегал меня от чуждых полей силы и опасности христианских чар, — разве могла я противиться тому, что уже произошло, разве могла я вернуть назад птицу, что уже взмахнула крыльями и устремилась в небо?!