Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 72)

Арба медленно катилась по каменистой дороге... Я прикрыла глаза и снова увидела тот миг, когда в предрассветной мгле вышел ко мне из темноты белоснежный конь, чьи глаза сияли, словно две звезды над мелхистинскими горами. Но конь ли привёл меня к нему, или сама последовала я за зовом сердца?..

Старец меж тем задремал, погружённый в свои глубокие раздумья... Вскоре я осторожно коснулась его плеча, помогла спуститься с арбы.

- Будь благословенна, дитя моё, — улыбнулся мне на прощание наставник, — раненый спасён, значит, Тушоли благосклонна к нам.

Элгур, кряхтя, сошёл у леса, и, задевая длинным рукавом облачения заросли можжевельника, двинулся заросшей тропинкой к своему убежищу, затерянному в чаще... Я, оставшись наедине со своими мыслями, отправилась дальше, в замок. Арба снова двинулась по дороге, и я смотрела на лес, на отдалённые вершины, тонущие в сиреневых сумерках, слушала вскрики ночных птиц и думала о Тариэле... Путь в замок был недолгим, но мне он казался бесконечным. Возвращение моё было тихим, слышался лишь шорох колёс по лесной дороге. Вдали показались башенные огни, уютно мерцавшие среди тёмных склонов. Вот и сам замок появился из-за поворота...

Когда арба въезжала во двор Эрдзие-Бе, солнце уже давно миновало зенит и клонилось к горизонту, прячась за зубчатой вершиной горы Кюре-лам. Двор замка встретил меня золотистым светом заката, тенью и тишиной… Пыль дороги лежала на моём подоле, и на кончиках пальцев я ощущала горьковатый запах крови и трав, смешанный с таинственным ароматом расплавленного воска, и ветер, прохладный, прозрачный, словно сотканный из тончайших нитей горного хрусталя, ласкал моё лицо и растрёпывал волосы, словно желая напомнить мне, что я всё ещё жива…

На верёвках, натянутых меж ветвями слив и яблонь, колыхались мои праздничные одежды и покрывало, развешенные чьими-то заботливыми руками... Белые полотна казались издали туманными силуэтами призраков; они трепетали на лёгком ветру, будто стая диковинных птиц, прилетевших откуда-то из-за дальних гор... Должно быть, это дотошная малышка Чегарди сама потрудилась выстирать их накануне праздника? - Словно птичье пение, лился звонкий голосок её среди деревьев, где-то неподалёку серебряными колокольцами звенел её негромкий смех, но вдруг стих, будто она улетела куда-то, подобно ласточке, — я улыбнулась и пошла на этот звук, забыв усталость и тревоги дня. Но поломка туьйдаргиш не прошла бесследно: едва ступив в полутень заднего двора, я застыла на месте, словно под стрелой, выпущенной из лука, внезапно оказавшись там… наедине с Тариэлом!

* * *

Я не знала, что он там, у дальнего края двора, где отец позволил ему тренироваться...

Вместо девочки-служанки передо мной открылось иное зрелище: на сланцевых плитках стоял с обнажённым мечом в руке он, нечаянный мой гость, светлый мой мучитель, стройный, сильный, словно Молдз-ерда, — древнее божество войны, ниспосланное мне свыше! Поглощённый боем с невидимым врагом, он упражнялся, отрабатывая выпады с мечом.

Клинок быстро мелькал в его руках, оставляя тающие серебряные вспышки в воздухе. Все движения его были точны, стремительны, смертельны, словно передо мной предстал не воин, а хищная птица, парящая в небе перед броском. Стройное тело, дышавшее свободой горца, плечи, осанка, глаза, в которых сверкала суровая, дикая радость битвы, — всё это заставило меня окаменеть, охваченную восторгом и страхом одновременно.

Я остановилась тогда, застыла в тени, и, не смея подойти ближе, долго смотрела, как он движется — легко, и в то же время так уверенно, что сердце моё замирало. Я не знала, что у мужчин бывают такие руки, такие плечи, и что в груди может так гореть огонь, когда смотришь на них... Он был не похож ни на кого из тех, кого я знала: ни на брата, ни на соседских мальчишек. Все движения его были песней, тело его — тонким, живым изваянием, в котором каждая мышца отзывалась на музыку внутреннего ветра... Он был лёгок, как пламя, красив, как горный олень. Каждый шаг его был прекрасен, и я не в силах была отвести взгляд от его движений, от благородного изгиба бровей, от высокого лба, на котором выступили капли пота…

Он был в мусакари из тонкой чёрной шерсти и в просторной рубахе-тунике с треугольным вырезом, и на загорелой полуобнажённой груди, как у древнего героя, у него играли тени — от меча, от солнца, от ветра... В лёгкой ткани под лучами закатного солнца фигура пховца прорисовывалась чётко, словно рисунок мастера на стене башни… Взмах меча, поворот, выпад, - каждое движение его было отточено и легко; он кружился, как молодой орёл, почти танцуя, наносил удары по воображаемому врагу, — и меч в руке его сверкал огнём, сорвавшимся с небес. Он поворачивался так плавно, так красиво, что я забыла, как дышать.

Казалось, в каждом его взмахе, в каждом повороте тела, в блеске зелёных глаз заключена какая-то тайна, загадка, разгадать которую я не смела... Всё затрепетало внутри меня. Странный холод пронизал мои внутренности, сердце кипело, как котёл на огне, колени ослабели, и ноги словно приросли к земле и стали чужими и непослушными... Я стояла, зачарованная, бессильная и счастливая одновременно, чувствуя, как жар поднимается к лицу, как дрожь пробегает по телу... Я стояла, забыв о себе, о мире, о страхах, и смотрела, как он крутит меч, как ловко и плавно перехватывает рукоять, как на мгновение замирает, будто слушая невидимую мелодию...

И вдруг — резкий поворот… он обернулся, словно почувствовав моё присутствие, и увидел меня!

Я и боялась, и жаждала его взгляда одновременно. Глаза его встретились с моими, — в глубине их сверкнули озорные, жаркие изумрудные искры... Гордая, чуть заметная усмешка едва коснулась края его губ.

Я едва не вскрикнула от неожиданности, едва не сорвалась с места тут же, но взор его — прямой, ясный, чуть насмешливый — удержал меня, приковал к каменным плитам двора, пронзил насквозь, словно стрела или молния. Я еле удержалась на ногах, вспыхнула, как мак среди камней, и едва не выронила на плиты хрусталик... В тот миг я ослепла, оглохла, перестала быть собой. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, как сердце сжалось, а потом бешено заколотилось. Глаза пховца, дерзкие, светлые, пристально смотрели прямо в мои, и я ощутила себя птичкой, попавшей под взгляд ястреба. Я поняла, что моя душа перед ним раскрыта, ибо сломанные туьйдаргиш оставили меня беззащитной перед ним навсегда, и чувствовала, как поле его силы через взгляд проникает в мою душу, будто солнце в рассветный час...

«Элгур был прав», — пронеслось в моей голове.

Он улыбнулся, словно прочитав мои мысли, — и сердце моё совсем перестало биться... Мне казалось, что он увидел меня насквозь, узнал все мои тайные желания, всю мою слабость.

- Ты что-то хотела сказать мне, княжна? — проговорил он негромко, опустив меч.

Я хотела ответить, но голос изменил мне. В груди моей что-то оборвалось, вся кровь снова стремительно бросилась к щекам. Смущение охватило меня так сильно, что я почувствовала, как слёзы подступают к глазам — от его невыносимой красоты, от стыда и тайного страха, от того, что сердце моё уже не принадлежит мне…

- Мелх-Азни, — произнёс он тихо, почти шёпотом, улыбаясь уголками губ, и шагнул вперёд.

Но я, не выдержав его взгляда, не дала ему договорить. Я что-то пролепетала, не помню что, и, охваченная внезапным смятением, не помня себя, повернулась и кинулась прочь, в глубину сада, в спасительную тень древних деревьев, сгорая от стыда и страха... Я мчалась, не разбирая дороги, словно окончательно попавшаяся в силки лань, — подальше от него, от его голоса, от его взгляда! Скорее, испугавшись своих же чувств, пыталась я убежать от самой себя, от своей слабости, от собственного сердца, от страха перед тем, что уже свершилось, от судьбы, что незаметно уже сплела свои нити вокруг меня… Впервые в жизни я осознала, что передо мной открылась пропасть, в которую я уже ступила, и назад дороги больше нет… Лишь оказавшись в тени старой сливы, я опомнилась, остановилась и зажмурилась...

В ушах моих всё звучал голос Тариэла, в глазах стояло его лицо, красивое, смелое, — теперь, с этим новым выражением, словно бы незнакомое, странное, но оттого ещё более желанное… Я прижала ладонь к груди, — туда, где покоился его хрусталь. Он становился тёплым, тяжёлым, словно живое, трепещущее сердце… Внутри меня бушевал ураган, в животе трепетали пугливые птицы, ноги дрожали, будто я только что пробежала по крутому склону до самого ущелья... Я в отчаянии обняла дерево, прижалась щекой к его шершавой коре, и потом долго и горячо плакала от стыда и страха. Слёзы сами бежали по моим щекам, я уже не понимала, плачу ли я от счастья или от горя, от боли или от любви, — но безрассудное и упрямое сердце вынуждало меня вернуться, а разум мой вообще меня больше не слушал!

Внезапная мысль осенила меня. Пересиливая себя, собираясь с духом, я возвращалась обратно, стиснув в руке кинжал, подаренный братом, — острый и лёгкий, он был странно холодным, ещё не согретый моим дыханием, непослушный, словно живое существо, ещё не привыкшее ко мне. Серебряные узоры на его рукояти были похожи на письмена древних богов, но они казались мне теперь чужими, словно посаженные кем-то незнакомым цветы в моём собственном саду...