Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 71)

Я принимаюсь за работу, начинаю уборку: выметаю сор из-под алтаря, протираю чаши и сосуды, готовлю священные благовония для предстоящего жертвоприношения, стараясь не думать ни о чём лишнем, но плечи мои невольно вздрагивают, выдавая внутреннее волнение.

Наставник — величавый, седой — молчаливо двигается у самого жертвенника… Я мягко заметаю полы — бережно, будто тень, чтобы ни одна летучая порошинка не потревожила тишину древнего дома богини. Чищу сосуды, осторожно погружая ладони в холодную воду: сегодня даже простое прикосновение к чистоте кажется мне высоким делом, каким-то таинством, в которое нельзя войти без страха. В этот храм я входила ещё маленькой девочкой: помню, как мне казалось, будто сама гора, вырастая за стенами святилища, подслушивает мои дыхания, а тёмное дерево у ворот — хранит в себе остатки печали всех, кто приходил с просьбой и с болью.

Как сейчас — вдруг вспоминаю, как однажды, лет восемь назад, я стояла здесь же, маленькая, растерянная, а за дверью, между светом и тенью, вдруг прыгнул и поскакал молодой олень: тонкая шея, тёплые пятна на боку, настороженные уши. Мне тогда показалось — это во мне самой разом зажглось новое сердце, нежное, готовое убежать в лес, если к нему прикоснутся не так… С тех пор мой путь неизменно шёл от страха к служению, от восторга к сдержанности.

Вот и теперь: только улёгся суетный страх за жизнь Гезга, только отпустила дрожь в пальцах, только осталась в душе усталость — как мысли сразу бросают мостик к другому берегу. Мысли мои тут же улетают далеко — туда, в замок Эрдзие-Бе, где остался гость из Шатили, молодой пховский воин… Тариэл. Торола-Жаворонок.

Я вспоминаю Тариэла: его смуглое лицо, усмехающиеся глаза, тонкую, удивительно изящную походку. Каждый жест его полон достоинства, и даже, когда он просто держит меч, — в этом есть и плавность горной реки, и безмятежная сила настоящего воина. Мне странно — и страшно — и сладко, — что он сейчас здесь, среди нас, что к нему часто устремляются мои взгляды; и немного стыдно: я ведь ещё не женщина, и не должна быть женщиной никогда...

Я вспоминаю, как резко отдёрнула руку, когда ладонь его случайно — или всё же нет? — почти прикоснулась к моим пальцам, когда он, склонившись, гладил своего белого Чкару. Мне казалось, я поступила правильно; но в тот же миг сердце саднило жалостью — почему я испугалась? Теперь мне кажется, что я ранила его... Как живой нож, вонзился его взгляд, когда Леча посадил меня в седло — и тут же увёз от него прочь. В этот миг я была так близка к нему — в одном дыхании — и так отчуждённо далека, будто мы по разные стороны затуманенной реки...

Внезапно в моей памяти всплывает вчерашнее утро, когда из лесной чащи вышел ко мне белый конь, и, как зачарованная, я повела его в замок, не догадавшись, чьё это дивное создание... Встреча с Тариэлом после этой ночи теперь кажется мне знаковой, словно сама судьба решила связать наши пути.

Сердце дёргает рваными, прерывистыми толчками, я не смею вдохнуть поглубже — вдруг старый Элгур заметит мой мятеж, мой внутренний пожар. Он занят — натирает до блеска серебряную статую Тушоли, и по храму растекается её непередаваемый свет — не солнечный, а свой, вечный. Я делаю вид, что тоже скребу сосуд, но сама вся растаяла в раздумьях, вся во власти образа, что пришёл ко мне с южных отрогов...

Мы заканчиваем уборку, и я выхожу наружу, вглядываюсь в бездну обрыва, где глядят сосны, где меж камней прячется теченье горной реки. Я стою на пороге святилища — будто на пороге жизни: неведомая, впервые распахнутая ветру и любви.

Вдали, там, где небо сливается с перевалами, я ищу знакомый силуэт — возможно, его и нет, но я мысленно стремлюсь туда, где, может быть, сейчас ходит Тариэл, думает обо мне, улыбается по-своему... Всё вдруг внутри сжимается, разом наполняется бликами: поднимается волна — жгучая, нежная, мучительная, обволакивающая всю меня серебристым светом…

И я едва могу стоять, едва могу идти — колени словно вязнут в воздухе, тело налито светлой сладкой слабостью, тянущее ощущение настигает меня так быстро, что я не узнаю себя: будто я — дерево, и в корнях моих вспыхнула молния, и я готова вот-вот растрескаться, зазвенеть… Всё во мне трепещет: и душа, и нутро, и даже самые кончики ресниц. Словно невидимая стая бабочек бьёт нежными крыльями между рёбрами и животом, и жжёт тихим ласковым огнём там, где раньше царило ровное, прозрачное спокойствие.

Я больше не принадлежу себе: то жар, то мороз волной прокатываются по телу. Я в смятении и стыде оттого, что это томление возникает во мне само — не я его позвала, не я его хотела, но оно настойчиво живёт уже второй день, набирает силы от каждого его взгляда, от каждого движения его губ и плеч, от каждой мысли о нём! Я страшусь его и радуюсь одновременно — молитва почему-то до конца не приносит облегчения, и я мысленно умоляю богов: только бы никто не увидел, только бы никто не узнал, только бы не догадался…

О, если не сломалась бы в тот первый вечер моя защита — туьйдаргиш! Если бы не оказалась я теперь открытой для этого чуждого огня… А может быть, в том вся и суть: сердце жрицы не камень, — живая трава, которой я тайно хочу быть — и тайно стыжусь быть… Я надеваю на себя обыденную строгость, отводя глаза от Элгура, прячу от него невольно раскрасневшееся лицо — но мечтаю: не продлится ли ещё хоть миг этой радости-вины, этой девичьей беспомощности и тайного огня…

Я опускаю голову, скрывая глаза, в которых, как я опасаюсь, Элгур может увидеть отражение запретного чувства. Ах, тщетное то было наставление, - увы, слишком позднее! Уже сердце зажглось искрой, уже сквозь его ткань проникли чуждые взоры, чуждые слова и улыбки... В подтвержденье моих мыслей, пальцы словно сами собой ласкают в кармане прохладный гладкий шарик из горного хрусталя, подаренный мне позавчера Тариэлом... Я не решилась бы теперь расстаться с этим камешком.

А вот морион… Чтобы отвлечь себя и успокоить старца, я достаю из кармана чёрный, чуть мерцающий на солнце камень с глубоким фиолетовым блеском и протягиваю его Элгуру:

- Возьми этот камень, учитель. Пусть помогает он тебе в обрядах и укрепляет твой дух!

Элгур берёт морион, разглядывает его, затем с одобрением кивает:

- Хороший камень… редкий, сильный! Откуда он у тебя?

Я отвожу глаза в сторону и отвечаю тихо и сдержанно:

- Я нашла его ночью, когда молилась в лесу…

Жрец улыбается, принимая дар, он молчит, задумчиво проводя пальцами вдоль ровных, тёмных граней мориона... Взор Элгура на мгновение становится мягче, и я чувствую облегчение: он поверил мне, не заподозрив тайн моего сердца! Он любовался камнем, не догадавшись, откуда тот взялся, и совесть мою покалывает лёгкая вина…

Солнце уже клонится к закату, лес вокруг наполняется золотисто-багряным светом. Дорога обратно кажется мне особенно долгой и тревожной… Я смотрю на опускающиеся сумерки и думаю о том, что поистине слова наставника запоздали: ведь сердце моё уже второй день не принадлежит целиком мне самой.

Элгур говорит, что теперь я без защиты перед чужеземцем, — но разве помогут мне наставления, если душа сама выбрала себе вождя?! Никто на свете не сможет защитить меня от того, что уже свершилось...

Сердце моё, как птица, запутавшаяся в тенётах охотника, — и я уже не знаю, хочу ли я освободиться, или навсегда остаться пленницей сладкой боли, имя которой — Тариэл.»

Клинок, хрусталь и огненные звёзды

«Тариэл был весь словно воплощение горного ветра, свободный и непокорный, и, — хотя я не признавалась в этом даже самой себе, — он ворвался в мой мир, как живая легенда во плоти и крови. Я смиренно молчала, принимая слова наставника, но во глубине моего сердца уже расцветало чувство, которое я не могла ни описать, ни отвергнуть…

Мы убрали святилище, приготовили священную утварь — сосуды, ножи, чаши и курильницы — к будущему празднику. Святилище Тушоли стояло на краю обрыва, и снизу доносился шум реки, чей голос был подобен молитве, звучащей вечно, без слов и без конца… Вот здесь нашёл меня впервые мой наставник. — Я смотрела вниз, туда, где между соснами синела река, а по утёсам вились узкие, едва заметные тропы. Ветер трепал мои косы, будто шепча: «Что же наделала ты, Мелх-Азни? Что впустила ты в своё сердце?..» Я вздохнула и отвела взгляд прочь - к лесам, к ущелью, к замку Эрдзие-Бе, возвышавшемуся вдалеке среди зелёных холмов…

Солнце склонялось за дальние вершины, лес был полон длинных ласковых теней… Мы с наставником медленно спускались обратно, ведя арбу за собою по крутым тропам. Элгур велел мне возвращаться в замок, и мы снова отправились в путь.

Мерно, лениво покачивалась арба, плывя по лесной дороге. Под копытами усталого коня мягко шелестела опавшая хвоя... Ветер теребил верхушки деревьев, и шуршали листья, словно перешёптываясь о чём-то важном и тайном. В кармане моего платья лежал крошечный хрусталик от Тариэла, и я украдкой касалась его пальцами, чувствуя, как от этих прикосновений теплеет душа... Рядом, прикрыв глаза, в задумчивости сидел мой учитель, он молчал, будто прислушиваясь к отзвукам грядущего. Белая, почти прозрачная борода его таинственно светилась в сумерках, подобно старому серебру. Я смотрела на него украдкой, боясь нарушить его покой; в своём молчании Элгур казался таким же величественным, как священные сосны вокруг храма Тушоли.