Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 70)
Я с удивлением наблюдала за этим процессом, стараясь запомнить каждое его движение. Страшно подумать об этом, — ведь однажды настанет день, когда мне придётся делать всё это самой, без него! Время будто остановилось. Я понимала — после этих часов стану другой, выучу не только ремесло, но и хрупкое чувство ответственности, что лежит на каждом, кто касается жизни ближнего. Сердце моё колотилось, но я знала, что не имею права лишиться чувств и подвести учителя...
Я была поражена его мастерством. Этот странный обычай, казалось, был на грани возможного, но в руках Элгура всё происходило с лёгкостью. В этом моменте было нечто священное, что нельзя было выразить словами... Весь процесс казался мне запредельной мистерией. Это был как бы акт веры и доверия к древним знаниям и методам, которые передавались из поколения в поколение.
Когда же все осколки были вынуты, Элгур приказал принести жертвенного барана. Отводя глаза, я наблюдала, как жрец ловко отделяет часть курдюка, нарезая его на тонкие полоски, аккуратно вкладывает их в рану — словно творя таинство, древний обычай... Это должно было способствовать восстановлению тканей. Затем Элгур методично извлекал их вместе с кровью и гноем, будто проводил древний ритуал очищения.
Казалось, время замерло… Клубился пар у очага, воздух наполнялся запахами свежей крови, масла и тёплого бараньего мозга — Элгур извлёк его и также приложил к ране, чтобы звёздная мудрость тела помогала новой кости расти... Я следила за каждым движением учителя, впитывая его опыт. Следуя его советам, я смазала место разреза свежим коровьим маслом, чувствуя, как напряжение в руках постепенно отпускает...
Я осторожно опустила на место завёрнутую кожу, украдкой взглянув на Элгура за одобрением. Тот кивнул, и я покрыла рану прокипячённой и промасленной тряпицей и, слушая паучье шуршание крови, обмотала голову Гезга, стараясь соблюдать каждую деталь, как учил меня наставник раньше, чтобы не причинять раненому лишней боли. В довершение, я накрыла голову Гезга, поверх повязки, половинкой свежесваренной тыквы, как велел учитель: чтобы влага и тепло удержали жизнь.
Всё внутри меня уже не дрожало. Я впервые ощутила, как в ладони вливается тепло опыта, узор древнего знания… Наставник наблюдал за моими действиями с удовлетворением, изредка подсказывая и направляя. Я поняла — я жива, я сильна через эту хрупкость: ведь держать чужую жизнь — труд страшный и священный.
Когда операция завершилась, в комнате воцарилась тишина… Элгур откинулся назад и посмотрел на меня, и в глазах его светилось одобрение и доверие. Я почувствовала, как внутри меня разгорается уверенность: я справилась, я теперь тоже была частью чуда спасения! Я чувствовала, как тревога моя постепенно уходит. Первый важный шаг на моём пути был сделан, и, хотя впереди было ещё много испытаний, я знала, что с такой поддержкой, с таким наставником, как Элгур, смогу преодолеть все трудности.
Я поняла, что наши усилия не напрасны, что и моё участие в этой операции спасает человеческую жизнь. Это осознание наполнило моё сердце теплом и решимостью, и я знала, что готова продолжать учиться всему и помогать наставнику, как только смогу.
Когда же мы выходили из сакли больного, утренний туман уже начинал рассеиваться, уступая место ясному дню. Солнце вновь касалось склонов и высушивало облака... Я смотрела на горы, которые возвышались над долиной, и чувствовала, как их вечная сила и мудрость поддерживают меня… как и всех тех, кто прежде жил на этой земле до меня и будет жить после. В этих горах хранилась та тишина, в которой рождались предания и судьбы. Я знала, теперь и во мне живёт часть этой силы, и, если потребуется, я вновь смогу — со страхом, но с любовью — стать рядом с тем, кто стоял на границе между двумя мирами...
И, думая обо всём этом, впервые за весь тот день я позволила себе улыбнуться.
В последующие дни мы должны были неотступно наблюдать за Гезгом, следить за его состоянием и выздоровлением, меняя повязки и наблюдая за тем, как рана постепенно заживает, как тонкая кость обрастает новой тканью...
Гезг вскоре встал на ноги, его выздоровление стало настоящим чудом для всего села. Я понимала, что это моя первая, но далеко не последняя помощь в таких сложных операциях, и была готова идти дальше по пути, который открывал передо мною мой мудрый наставник.
В тот день я прошла через испытание, став частью древней традиции и приблизившись к тайнам, хранимым нашими горами. Сердце моё было полно благодарности и уважения к знанию, которое мне доверено, и я знала, что этот опыт навсегда останется со мной и станет частью моей жизни.
* * *
Солнце катится к закату, источая над горами медленный, густой свет, подобный расплавленному воску свечи… Мы с Элгуром выехали из Саханы. Старый жрец правит арбой молча, задумчиво поглаживая белоснежную бороду, отливающую серебром в сумраке наступающего вечера.
Я сижу рядом с наставником, уставшая и смущённая. Руки ещё помнят прохладную влагу испарины на лбу раненого Гезга и липкое, горячее тепло крови... Элгур искусно провёл операцию, теперь Гезг будет жить… но моему сердцу не знать покоя. Оно бьётся не ровно, не мерно, как подобало бы деве святилища, а трепыхается, словно пойманная в ладони птица.
Птица. Серебряный жаворонок… Жаворонок
Дорога петляет среди скалистых отрогов и буковых рощ, чей шелест кажется мне сегодня особенно тревожным. Элгур ведёт арбу к древнему святилищу Тушоли, что стоит на выступе обрыва, среди вековых деревьев, скрытое от любопытных глаз.
Арба медленно катится под кронами древних буков, колёса её глухо ворчат, цепляясь за выступающие из земли корни. Лес вокруг тих и задумчив, он будто сдерживает дыхание перед предстоящим праздником. Элгур сидит прямо, словно высеченный из священного дуба кумир, — длинная седая борода тихо колышется в такт движению повозки. Он молчит, и молчание его, как всегда, глубже и значительнее слов.
Я украдкой подношу руку к карману, где в складках одежды покоится хрусталик — дар Тариэла... Камешек словно живой — тёплый, трепещущий, он касается моей кожи, заставляя сердце биться чаще и неувереннее.
Клянусь богами, я сегодня целый день пыталась не думать о шатильце, гнала из мыслей его образ, как птицу, залетевшую в нежданный час в чужое жилище; но всё тщетно — память моя, словно река, всё возвращает его лицо, улыбку, мягкий и певучий голос, который в тот вечер разливался по замку, словно журчание горного ручья…
-Где же твои туьйдаргиш, дитя моё? — вдруг тихо спрашивает Элгур, не поворачивая головы, будто видит меня насквозь.
Я вздрагиваю и опускаю голову, чувствуя, как горячая волна смущения поднимается к щекам:
- Они сломались вчера, учитель… сними с меня вину. Я не успела починить.
Старец молчит, но я ощущаю его тяжёлый взгляд, словно остриё кинжала, вонзившееся в мою душу…
- Туьйдаргиш — не простые украшения, - произносит он наконец, чуть помедлив. - Это — броня твоего сердца и твоей силы. Без них ты словно открытая дверь, и чуждый дух может войти в тебя, как вторгается ветер в пустой дом. Опасны молодые воины, а особенно среди них — те, кто приходит с далёких гор. Чем дальше их родина, тем сильнее их чары. А пховские керистиш опаснее всех: они похожи на горных орлов — свободны, горды, дерзки, не признают наших богов и легко смущают сердца дев... Будь осторожна, Мелх-Азни!
Я прикусываю губу, молча глядя на тонкие полоски света, пронизывающие листву... Сердце моё сжимается от тревоги и чувства вины, но вместе с тем рождается и странная гордость, будто именно эти слова старца открыли мне саму глубину моего запретного чувства.
- Но ведь я сильна, учитель, - тихо отвечаю я, избегая взгляда Элгура. - Я не позволю чуждому духу овладеть мною!
Он смотрит долго и внимательно, затем, чуть улыбаясь, качает головой:
- Нет, Мелх-Азни, никто не бывает настолько силён, чтобы в одиночку противостоять богам и судьбе! Береги себя, дочь моя, и держись ближе к святыням нашим: пока ты рядом с Тушоли, ты под её защитой.
Арба останавливается возле каменного обрыва, и перед нами открывается святилище — небольшая постройка, почерневшая от времени и дождей, но строгая и величавая, словно сама гора родила её из своих каменных недр. Наставник с трудом сходит с повозки, кряхтя и бормоча что-то себе под нос. Он оглядывает меня от головы до ног и хмурится.
Мы поднимаемся к святилищу, Элгур открывает тяжёлую дверь, и я молча вхожу туда следом за ним. Внутри прохлада и тишина. Благоуханный полумрак окутывает нас, ласково касаясь моей шеи и волос. Застоявшийся запах курений и старого воска ударяет в лицо.
Я ступаю босыми ногами по прохладным плитам святилища, где камень хранит память тысячелетий, — и каждый звук моего шага будто откликается слабым эхом в чаще, в горах, в неведомой глубине мира. Слабый свет, просачивающийся сквозь листву и узкие оконца, лёгкими пятнами ложится на серебро изваяния богини, и воздух пахнет пылью, влагой и медленной, затаённой древесиной жертвенника... Всё сегодня во мне — дрожь и трепет: тело помнит усталость, руки слабы и целиком послушны навязанной гармонии служения.