Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 69)
- Без жертвы не бывает исцеления; болезнь перелетает с больного на жертвенное животное — и так мы заговариваем злой жребий.
Но как объяснить это себе маленькой? — тогда сердце моё чуть не разорвалось: мне было жутко и больно до слёз, и я отвернулась, вжимая в глаза исцарапанные кулачки... Слёзы текли у меня по щекам, и тогда Элгур, умывая руки в речке, просто сказал:
- Любовь — это жертва. Ради другого, не ради себя… Так вырастают сердце и мужество.
А я всё равно долго не могла смотреть ни на него, ни на мальчика: будто в тот день внутри меня жила беда, которой невозможно дать имя…
Сей выкарабкался, нога зажила чудом. Спустя недели он пришёл к избушке босой, со своим старшим братом Логом — серьёзным, аккуратным, внимательным, и с младшей сестрёнкой Масар, что была ровесницей мне и такой же молчаливой. Мы часто играли в траве у опушки, ловили ящериц, мастерили из ивовых веток лодочки для ручья, смеялись до хрипоты и иногда — таясь — плакали друг у друга на плече, когда старшие ругали, или когда ушибали коленки.
Я думала — счастье это будет вечным. Почти четыре года мы были неразлучны — в бесконечных играх и первых тайнах... Но потом Элгур запретил Сею и Логу ждать меня у наших дверей, сказал: «вам нельзя больше приходить сюда», — и только Масар ещё иногда разрешал задерживаться у нас, да и то всё реже...
Теперь я понимаю: тот, кто любит, всегда ложится на жертвенник вместо другого — даже если сердцем тебе страшно и больно, даже если ты мечтаешь, чтобы был другой выход... Я снова ощущаю дрожь в щеках, будто восьмилетняя и шестнадцатилетняя я сейчас смотрят друг другу в глаза сквозь годы…
Я зажгла фитиль из материи, обильно пропитанной солью, травяным настоем и коровьим маслом. В ритуальном значении огонь представлял очищение и защиту, я держала его почти в самих ладонях — в керамической чаше, пахнущей тмином... Он казался мне символом надежды, маяком в темноте неизвестности, с которым я вступала на новый путь…
Я увидела, как заполняет помещение мягкий, тёплый свет, отражаясь в глазах собравшихся. Этот свет, льющийся от светильника в моих руках, создавал загадочную атмосферу, наполняя пространство густым ароматом целебных трав и смол и освещая место будущей операции. Он ласкал растревоженных, собирал взгляды, и казалось, будто сейчас великий горный ерда заглядывает в дверной проём, и смотрит, как мы боремся за человеческую жизнь... Когда я ощутила это в себе, страх отступил, сменившись тихой решимостью. В мире, где каждая минута могла быть последней, не существовало границ для сосредоточенности; я уже была не девочкой с пугливым сердцем, но слезой на кончике сосновой иглы — дрожащей, но готовой нести свет.
Меня колотило изнутри, но я заставила себя не отступать, гасила дрожь, слушала, как Элгур прохладным голосом отдаёт короткие указания:
- Приготовь инструменты, Мелх-Азни.
Чуть заметной тенью ложилось предчувствие тайного: если ошибиться — вечность не прощает.
Следуя указаниям учителя, я тщательно прокалила инструменты в пламени и в солевом растворе, осознавая, что они сыграют важнейшую роль в его руках. Прикасаясь к ним, я ощутила ту тяжесть и ответственность, что они несли в себе. Они казались мне одновременно и грозными, и благородными, - так же, как оружие воина, что может и защищать, и убивать... Я тронула тонкие железные лезвия, обернула их прокипячённой в травах тряпицей... Инструменты, влажные после огня и соли, казались продолжением неведомой силы, будто бы в этом доме жила ещё одна невидимая рука — рука древних, уже отошедших в нижний мир целителей.
Элгур велел помощникам крепко держать раненого, чтобы тот не двигался во время операции. Те были заранее готовы противостоять неизбежным попыткам своего товарища избавиться от боли. Двое крепких мужчин заранее сели Гезгу на спину и бёдра, ведь обезболивания не предполагалось никакого, кроме силы слова.
Наставник, величественный в своём белоснежном одеянии, снял с головы Гезга повязку и склонился над раной, внимательно исследуя её, и я с замиранием сердца следила за каждым его движением. Элгур осматривал рану — в лице его не дрогнуло ни единое чувство страха, лишь упрямая доброта и решимость.
Вначале лицо жреца было сосредоточенным и спокойным, постепенно оно заметно омрачилось… Рана на голове Гезга выглядела жутко, и всё же учитель знал, что времени для страха у нас просто нет. Вздохнув, он повернулся ко мне и кивнул, давая знак приступать.
- Мелх-Азни, - голос наставника был тих, но властен, - принеси инструменты.
Я кивнула и подошла к деревянному столу, где на чистой, прокипячённой в травах тряпице, лежали мокху, морзах и гам. Инструменты были готовы — мокху остёр, морзах чист, гам сверкнул багряным...
Я стояла рядом с учителем, и трепещущее моё сердце билось часто и тревожно. Я изо всех сил старалась не вздрагивать, но руки мои холодели от волнения, когда я подавала наставнику инструменты... Он же сам, казалось, был воплощением уверенности и мудрости, и это придавало мне сил. Движения Элгура были чёткими, каждое действие было выверено заранее... Я наблюдала за ним, стараясь запомнить каждую деталь, каждый жест. Жрец использовал инструменты с точностью мастера, словно это было художество, где каждый штрих имел значение.
- Смотри внимательней, следи за мной, - шепнул он мне, приступая к трепанации, - наше с тобою дело — не просто ремесло, но понимание корня жизни.
Сначала Элгур взял острый мокху, на лезвии которого игралсвет от светильника, склонился и с умением, отточенным годами практики и опыта, открыл рану и начал разрез, осторожно. Я почувствовала, как сердце моё замерло... Под руками его, будто у древнего резчика по мрамору, ткань расходилась легко и неумолимо. Я видела, как обнажается бледная кость, как по тонкой линии скулы мечется тень... В этот миг я поняла, что чужая боль может стать твоей собственной, если сердце твёрдо. Затем наставник раздвинул кожу с помощью морзаха, обнажая ужасающее зрелище: череп был серьёзно повреждён, а вокруг раны начали появляться отёки и гнойники… Двум помощникам пришлось крепко держать Гезга; он лишь, стиснув зубами уголок одеяла, скривился и издавал приглушённые стоны. Взгляд его был затуманен — будто внутри растворялась собственная жизнь.
Учитель приставил к ране кончик бараньего рога и ртом резко высосал из неё воздух… Кровь и гной потекли из раны, и тогда я, от волнения закусив губу, то и дело прерывисто дыша, начала осторожно промокать выступающую кровь чистым прокипячённым полотном. Как я ни старалась держаться, руки мои хоть едва заметно, но дрожали; я исподтишка молилась про себя, чтобы ни одно моё движение не стало роковым. Элгур работал, не глядя ни на кого — его рука была точна, строгий ритм довлел в каждом действии. Я, затаив дыхание, вспоминала наставления: «Не спеши, не суетись, слушай не только глазами, но и сердцем!»
Я видела, как при этом лицо раненого исказилось от боли, но вскоре расслабилось. Мозг был освобождён от давления, боль постепенно отступала, и Гезг затих. Это было как чудо.
Голос наставника был спокоен, как ветер за перевалом:
- Ты видишь, Мелх-Азни? Танец между смертью и жизнью — в наших руках.
Я приготовилась к следующему испытанию. Наставал момент, которого я боялась больше всего.
Началась сама трепанация. Наставник приступил к скоблению кости остро отточенным гамом. Я видела, как его руки работали с точностью и аккуратностью, не оставляя места для ошибок. Пальцы его, привычные к подобной работе, ловко двигались, обнажая черепную кость… Я следила за каждым движением Элгура, внимая каждому его слову. Он шёпотом объяснял мне, как важно выскоблить кость точно и без суеты, чтобы не повредить ткани мозга.
Оголив череп, Элгур скоблил кость с изяществом, точностью и осторожностью опытного резчика, работающего над мрамором, и вскоре края раны стали достаточно тонкими. Каждая стружка соскальзывала с
Элгур посмотрел на меня, словно подавая знак. Настал мой черёд…
Тогда я, с замиранием сердца, бережно промыла рану кипячёной водой, стараясь не задевать чувствительные ткани и быть максимально осторожной. Руки мои дрожали, но голос наставника, спокойный и уверенный, придавал мне сил. Он внимательно следил за процессом, глаза его лучились мудростью. Я видела, как серьёзен и сосредоточен Элгур. Время от времени он одобрительно кивал мне, и от этого во мне росла уверенность.
- Хорошо, - сказал Элгур, продолжая работу. - Теперь самое важное — сохранить спокойствие и точность.
Теперь, когда кость была достаточно истончена, Элгур приступил к следующей, самой деликатной и сложной стадии операции — извлечению из раны мелких костных обломков. Он смазал свой язык мёдом, чтобы сделать его более липким, и, без тени брезгливости, начал аккуратно вытягивать им осколки, по одному, как лесник в сумерках подбирает упавшие орехи... Я затаила дыхание. Если бы он ошибся — не успел бы уже никто… Сердце сжалось; я знала: вот она, настоящая граница между силой и покорностью. Каждый раз, когда он заново вытирал язык чистой тряпочкой, я ощущала, как от моего сердца отступает тяжесть...