Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 66)
Я быстро и неловко поправила платье на груди, вдруг вспомнив, как я сломала накануне туьйдаргиш, свою защиту — и теперь открыта для любого, неосторожного, ветреного порывa чужого желания и тоски. Как же мне страшно, что всё это со мной происходит! Мигом подступила вина: будто согрешила не словом — самим своим существованием, одним дыханием в эту предрассветную пору.
Самое страшное во всём этом было то, что во мне самой это короткое, мимолётное прикосновение отозвалось тенью сладости — это было ужаснее всего. Потому что такого рода чувства были бы для меня запретны, они могли бы помешать моему духовному пути, моему будущему предназначению...
Меж тем моё внимание отвлекла суматоха у ворот, громкие возгласы и топот ног. Слуги отца, ездившие за сотовым мёдом на пасеку Дзугу, с великим торжеством привезли оттуда какого-то юношу, пойманного с поличным на краже. Толпа крестьян, окружившая пленника, шла за ними через всё село и гудела, как пчелиный рой, разрастаясь на глазах. Каждый хотел узнать в подробностях, что же там произошло на самом деле. Лишь Тариэл и я оказались в стороне от этой суеты, поглощённые неожиданной встречей...
Во дворе замка разросся невероятный шум. Стража и слуги громко что-то обсуждали, то и дело указывая друг другу на молодого человека в лохмотьях, с распухшим и перекошенным лицом, руки которого были крепко связаны за спиной кожаными ремнями. Он бросал вокруг презрительно-вызывающие взгляды.
- Вот же он, вор! — громко объявил один из слуг, Хунарка, обращаясь к отцу, который уже стоял на широких каменных ступенях башни, высокий и величественный, и сурово смотрел на пленника.
- Поймали на пасеке у Дзугу, он украл коня этого гостя-пховца, — подтвердил второй, Хомсарка. - Только конь, видать, сам вырвался и убежал!
Старый пасечник подтвердил, победно потрясая метёлочкой из трав кукурузы, зажатой в его сухой морщинистой руке.
Выслушав своих людей, перебивавших друг друга, отец сурово приказал:
- Связать как следует вора, запереть его в сарае и поставить охрану. Пусть там и ждёт народного суда! После праздника Тушоли разберёмся, решим его судьбу по закону наших предков!
Слуги поспешили выполнить приказание.
- Не твоего ль то братца там связанного привезли, как поросёнка, смотри-ка, Гила? – хихикнул, подтолкнув другого конюха локтем в бок, здоровенный неряшливый парень – краснощёкий, лопоухий, неуклюжий. – Такой же, как ты, красавчик - ишь глаз-то заплыл...
- Э-э, нет, — всмотревшись уцелевшим глазом в пленника, с величайшим удовольствием возразил, радуя слушателей, бравый Гила, — это, Алаш, как раз будет твой должник, а ты его благодетель.
- Чего-о-о?
- А как же! Помнишь ведь, как ты и с рогулей, и с секирой всю ночь замок защищал? Да ещё и папаха твоя вместо тебя в дозор пошла… Нам-то не забыть! А это как раз тот, кому ты белого коня одолжил покататься, он тебя благодарить пришёл. Спрашивает, когда ещё в следующий раз твоя очередь караулить…
Всё всколыхнулось — и я спряталась в этом шуме, почти потерявшись. Не дай Дел, кто-нибудь заметит, что со мной делается — тем более сам Тариэл!.. Но не успела я толком разобраться, о чём же там шла речь, не успели страсти улечься, как во дворе уже звали по имени меня! К воротам замка подскакал запылённый и запыхавшийся посыльный и, соскочив с лошади, побежал через весь двор, не к кому иному, как именно ко мне – с поручением от наставника.
Молодой человек низко поклонился:
- Госпожа Мелх-Азни, жрец послал меня за тобой! В Сахане беда случилась: двое наших бились на кинжалах из-за межи, и один из них, Гезг, тяжело ранен в голову. Учитель твой уж там, будет проводить гам хьакхар и ждёт поэтому тебя, чтобы ты ему помогла!
Мне предстояло, таким образом, немедленно отправиться в Сахану, откуда только что вернулся отец...
- Оруженосец мой! Я ради такого случая сам готов тебя подвезти! – тут же с готовностью предложил мне братец, подводя к нам своего уже осёдланного коня и красуясь передо мною, за неимением лучшей публики. Любит наш Авлирг пофорсить, этого у него не отнимешь. Я, умилившись, захлопала в ладоши, будто на ловдзарге.
– Не волнуйся, всё будет в порядке! Дорога предстоит дальняя, но мы с тобой успеем вовремя. Жрецов нельзя заставлять ждать, а раненых - тем более.
Леча не стал медлить и, под лёгкую болтовню, ловко подсадив меня на коня, сам тут же вскочил впереди меня в седло и, повернувшись к Тариэлу, с братской теплотой улыбнулся пховцу:
- Не скучай без нас, Торола! Скоро вернусь, друг мой, и тогда продолжим наши песни и истории. А сейчас моя сестра спешит спасать чужие головы, — рассмеялся он, пришпоривая коня, - когда вернёмся, сыграешь нам на пандури свою новую песнь!
Конь под нами нетерпеливо пританцовывал. Тронув повод, Леча пустил коня в галоп, и, оставив позади стены замка, мы устремились по утреннему холоду прочь, по каменистым горным тропам, ведущим из села вниз, на север, в сторону Саханы. Прохладный воздух освежал моё лицо, и казалось мне: чем быстрее скачет конь, тем дальше уносится от меня тревожная мысль о том коротком, запретном прикосновении. Мне казалось, что с каждым шагом коня я удаляюсь всё больше — не только от Эрдзие-Бе, но и от странного волнения, мучившего моё сердце с рассвета…
Я обернулась на мгновенье, и сердце у меня замерло и сжалось — будто птица, запутавшаяся в силках… В замковом дворе, утопающем в утреннем тумане, всё ещё стоял Тариэл. Высокий, худощавый, с гордой осанкой и спокойной печалью в глазах, он задумчиво смотрел нам вслед. Я ощутила лёгкий холодок тревоги, смешанной с нежданной радостью, и, испугавшись собственных чувств, резко отвернулась. Щёки мои вспыхнули огнём, и я поспешила спрятать лицо в складках платка, испугавшись, что брат заметит моё смущение.
Леча тут же обернулся, улыбаясь беспечно, как человек, которому неведомы тайные муки чужой души, лукаво подмигнул мне и спросил:
- Мелх, сестрёнка, расскажи уже, где нашла чудесного коня, который, говорят, даже в темноте сияет, будто серебром посыпан! Это ведь ты его нашла?.. Что же ты молчишь, оруженосец мой?
Я улыбнулась в ответ, оберегая тайну ночного явления и пряча свои собственные сомнения и чувства, которые так неожиданно всколыхнулись в моём сердце после встречи с Тариэлом…
- Я задумалась, Авлирг, — тихо отозвалась я, стараясь не выдать себя голосом. Глядя на тропу, где солнце уже золотило вершины деревьев — и вперёд, на горизонт, я добавила:
- Это чистая случайность.
Леча хмыкнул, будто не вполне поверил...
- Как ты умудрилась поймать его? Он ведь уж третий день как пропал, а ты привела его, будто знала, где искать!
- Он сам пришёл ко мне, — тихо ответила я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно и спокойно, — я молилась ночью на поляне у божественного дуба Сампай-Цуге. Тогда-то и услышала дыхание за спиной. Оглянулась — белый конь стоит, словно сотканный из тумана. Я подумала сначала, что это видение, или хранитель леса…
На скаку Леча всё расспрашивал меня о ночных приключениях и находке коня, а я отвечала коротко, неуверенно и расплывчато, стараясь скрыть волнение, поселившееся в моей душе после того мимолётного и захватывающего мгновения, когда едва уловимое касание ладони пховца заставило моё сердце вздрогнуть подобно листу осины, тронутому утренним ветром…
Но что могла бы я ответить брату? Что сама не знаю, откуда явился ко мне этот белый конь, который приблизился ко мне в чаще, словно посланник иного мира, и смотрел в мои глаза глубоким, мудрым взглядом, словно понимал мои тревоги и сомнения лучше меня самой? — Я не могла бы описать все таинственные ощущения, которые я испытала, когда увидела перед собою на поляне белоснежного Чкару. Я искала утешение в молитве, когда услышала тихий стук копыт. Внезапно предо мною предстал этот конь, он подошёл ко мне, словно давно знакомый друг, и сам опустил голову, чтобы я могла прикоснуться к его шелковистой гриве... Тот миг казался мне волшебным, это было нечто большее, чем просто встреча с животным, я чувствовала, что в этом словно был какой-то знак, о котором я пока не могу догадаться, - может быть, благословение мне от лесных духов…
Ветер играл с моими косами, развевал моё покрывало, свистел в ушах и, казалось, подпевал нашему стремительному движению. Сердце прыгало в такт с грохотом копыт… Я крепко обхватила широкую спину брата, чувствуя, как мускулы его перекатываются под моими ладонями. Леча был бодр и весел, он мчался, как вихрь, время от времени оборачиваясь затем, чтобы бросить мне через плечо очередную шутку. Он всегда умеет поднять настроение, даже когда на сердце смутно! Но слушала я его урывками, мыслями снова и снова возвращаясь к утренней встрече. Мне казалось, что я чувствую тёплое дыхание на кончиках пальцев, а в ушах всё звучал тихий, суровый голос с лёгким пховским акцентом…
Взгляд, в котором струилась едва заметная грусть, оставался в моей памяти — словно отблеск утреннего солнца на вершинах гор… Вспоминая улыбку Тариэла, я вдруг поняла, что больше не в силах бороться с тем, что рождается внутри меня — с этим чувством, сладким и горьким, подобным мёду диких пчёл и горным травам. Оно словно было пропитано ароматом боли и радости одновременно… Я ещё раз украдкой оглянулась назад, туда, где ещё виднелись башни замка Эрдзие-Бе, — и на сердце моё легла тихая, светлая печаль…