Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 65)
Тяжесть вновь навалилась на плечи князя. Олхудзур понимал, что обязан восстановить справедливость и вернуть коня своему другу, прежде чем тот узнает об утрате... Он почувствовал, как в его душе пробуждается древнее чувство долга и ответственности и перед гостями, и перед подданными, словно сами горы шептали ему о необходимости действовать здесь с мудростью и честью.
- Как?! – взревел Олхудзур, сжав костистые кулаки. – Что за чертовщина? Кто посмел?! А где же настоящий конь, белый?!»
Пленник, вестник и девушка с кувшином
«Белый тонконогий конь, чья грива, похожая на струящийся шёлк, живым серебром мерцала в бликах рассвета, следовал за мной — безмолвным воплощением моих тайных дум... Тени ещё не успели скрыться в ущельях, в воздухе плавал густой аромат холодной росы, хвои и свежих трав. Будто волшебное покрывало, скрывающее тайны лесов и гор, по земле стелился утренний туман...
Едва первые лучи солнца коснулись заснеженных горных вершин, как я уже приближалась к Цайн-Пхьеде, ведя за повод коня. Я шла по тропинке, ведущей к замку Эрдзие-Бе, и мысли мои были полны смятения, словно весенние реки, наполняющиеся таянием снегов.
Земля парила серебром, и на мокром камне тускло отражался тот зыбкий свет, который всегда сопровождал мой шаг в часы между ночью и днём… Я возвращалась со слепящего рассвета, ведя белого Чкару за тонкую кожаную уздечку. От его бока шёл не столько запах конского пота и поля, сколько мимолётное, тревожное тепло чуда; шерсть Чкары была как мартовский снег — блестела, будто тёплая вода, оставшаяся в долине после паводка, и всё существо его будто бы услужливо отзывалось на каждое моё движение.
Я шла неслышно, как пугливый зверёк, всё ещё не доверяя себе после долгой ночи. Трава за воротником хранила внутри мой последний молитвенный выдох; казалось, будто сама природа заметила перемену в моей душе. Вдали, в ржавом отблеске косящего солнца, высился замок: все его тревоги, все тайны, сосредоточие укоренённых судеб.
Шаги мои были легки, но в душе бушевала буря. Я старалась не думать о Жаворонке, о его зелёном взгляде, в котором был заключён для меня весь мир вместе с горами, ветрами и реками... Но разве возможно было забыть его, если каждый лесной шорох поневоле напоминал мне о нём?! Когда замок отца показался на горизонте, я почувствовала, как сжимается сердце... Ещё трепещущее от ночных молитв, размышлений и встреч с неизведанным, оно билось не в лад при одной мысли о предстоящей встрече с Тариэлом. Я понимала, что вот-вот снова увижу его, - и это беспокоило меня больше, чем что-либо другое на свете.
Стража молча отдала честь, — пропуская меня через ворота во двор замка, приветствовала поднятием копий… Хорошо, если так подумать, быть ученицей такого уважаемого человека, как мой наставник Элгур!.. — и приёмной княжной тоже неплохо иногда. Исчезаешь на целую ночь, - спокойно, как ни в чём не бывало, возвращаешься из леса к утру – никто даже и не подумает спросить отчёта у воспитанницы жреца Дайн-Кхиела!..
Во дворе Эрдзие-Бе ещё плыл холод утренней дымки... Я чуть замедлила шаг у ворот, готовая исчезнуть, если во дворе окажется кто-то из домашних... Но, будто нарочно, навстречу мне вышел он. Тариэл — Торола-Жаворонок…
Я сначала не сразу поверила, что встречаю его самого здесь: такой высокий, взволнованный, как будто только что спешился с грозового облака. Лицо его было более строгим в предутренней тени, нежели вчера днём в шуме замка, а зелёные глаза сощурены — то ли от подозрения, то ли от ветра, то ли чтобы не выдать смущения. Чёрные кудри его словно звенели под утренним ветром. Солнечный диск едва клюнул вершины гор...
Тариэл стоял во дворе замка, как изваянье героя из нартовских легенд, будто бы нарочно ожидая меня. Как только я появилась, он пошёл по двору мне навстречу, — мне показалось, что облик его впитал в себя всю красоту и мощь этого утра...
Я замедлила шаг, сердце моё забилось тревожно и гулко, словно внутри груди поселилась встревоженная птица... Глаза Жаворонка, засиявшие радостью, как утренние звёзды, остановились на мне и моём неожиданном четвероногом спутнике... Он выглядел растерянным, но в недоумении, написанном на его лице, было и нечто, заставившее меня на блаженный миг забыть о своих сомнениях.
- Это… мой конь, — воскликнул он, словно сам себе не веря. Голос его оборвался на полуслове, удивление дрожало в каждой черте лица. — Чкара!
Он точно не ожидал увидеть его в моих руках!
Конь вскинул голову, издал в ответ короткое радостное ржание, узнав хозяина, и мягко зафыркал, приветствуя его.
– Мелх-Азни, — произнёс Тариэл, и голос его прозвучал немного хрипло от волнения, — ты… откуда ты привела Чкару?
Я уставилась в землю. Голос мой был смят, как трава под каблуком. Я не могла бы ему объяснить, что это не я — что конь сам явился ко мне, подошёл к моей молитве, бродя за корнями старого дуба; что, быть может, он — знак судьбы, белый гонец из другого мира, ответ моим крамольным мольбам... Вместо этого я пролепетала нечто несвязное:
- Думаю… он, может быть… пить хотел…
- Ты водила поить моего Чкару? — почти с облегчением переспросил Тариэл.
- Я… нет… — ответила я негромко, почти шёпотом.
- Я и не знал, что он покидал конюшню и выбрался на вольную прогулку! Где же ты нашла его? — спросил Тариэл, с удивлением и радостью глядя то на меня, то на своего коня, который лишь чуть поводил ушами, спокойно и доверчиво прижавшись мордой к моему плечу.
Почувствовав, как замирает сердце под зелёным взглядом Тариэла, и стараясь скрыть дрожь в голосе, я ответила уклончиво — так, что слова мои могли означать всё, что угодно:
- Он сам нашёл меня… в лесу. Возможно, он искал свободы, а потом... возвращения к тебе.
Тени от его плеч легли на мои руки, я боялась поднять глаза. Я боялась встретить его взгляд, чувствуя, что, если сейчас посмотрю ему в лицо, Тариэл сразу увидит моё смятение и поймёт то, что я сама ещё не желала признать…
Я чувствовала себя прозрачной, бесплотной, будто чья-то молитва, забытая между строк звёздной книги; и в то же время казалось, что каждая жила во мне светится изнутри, и он — видит это сияние... Я стояла, чуть покачиваясь от усталости… но настоящая зыбь началась тогда, когда он протянул ладонь к коню, чтобы погладить его по холке.
Тариэл улыбнулся, лицо его озарилось светом, словно он понял нечто, скрытое от других. Он протянул руку, и в этот миг наши взгляды встретились…
В этот миг и моя рука невольно чуть скользнула навстречу… и на долю мига почти соприкоснулась с его пальцами.
Время застыло в том единственном мгновении, где нас связала невидимая, невесомая тонкая нить... Всё померкло вокруг — только осталась эта дрожь в воздухе, эта лёгкая искра, пробежавшая между нами, безмолвная вспышка на кончиках пальцев... Внезапно смутившись, я быстро отдёрнула руку — точно укололась или обожглась… точно совершила действие, запретное для меня... Щёки охватил жар, будто кто-то нечаянно увидел меня купающейся в реке.
Тариэл посмотрел — так, что сердце моё сжалось и упало, как переспелая ягода: в его глазах была тень грусти и одновременно какой-то неуловимой суровости, будто он видел в моём жесте больше, чем просто стеснение.
Душа моя затрепетала от непонятных чувств. Я испугалась, что своим резким движением могла ранить его, причинить невольную боль гордому и благородному сердцу. Мне вдруг стало мучительно жаль его — но жаль не так, как брата или маленького щенка, а по-особому, до боли в груди, до душевного изнеможения; так жалеют плод, обронённый зелёным до срока, так жалеешь себя саму в детстве, когда не осмеливаешься подойти к горячей ладони матери...
- Прости… — едва слышным шелестом вырвалось у меня.
Он кивнул, делая вид, будто занят поводом, а сердце моё билось и рвалось, как пойманная птичка. В его взгляде таилась какая-то тихая, сдержанная надежда — словно Тариэл хотел что-то сказать, но удержался, лишь тихо вздохнув.
Мне было страшно и сладко — это новое чувство разрасталось внутри и не оставляло ни одной мысли не поражённой; я была вся смущением, нежностью и едва ощутимым, но жгучим огнём — и это было невыносимо, нестерпимо, непонятно. Я никогда не знала, что в человеке может жить такая сила, лишающая воли, разума, крови — словно я вдруг стала жрицей чуждого пламени, ещё не посвящённой, но уже связанной невидимым обетом. Кто бы увидел меня в эту минуту — тот прочёл бы в моём пылающем лице, трепетных пальцах страшную мою распахнутость перед Тариэлом...
Тариэл отступил на шаг; я почувствовала, что он ждал, смотрел — будто всё это во мне видя… и всё прощая. Я не могла понять, что хуже — его суровый взор, или вот эта его внезапная нежность, смешанная с печалью...
Я стала чуть, совсем чуть-чуть, тянуть руку к нему — словно чтобы загладить, чтобы остановить, чтобы снова поймать солнечное тепло вместо той расщелины, что мгновенным ледяным дыханием образовалась между нами...
- Спасибо, что вернула его, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Чкара — мой лучший друг.
Где-то в глубине я знала, что в том кратком мгновении было нечто большее, чем простая благодарность. Но боязнь перед неизведанным, перед тем, чем я управлять не могла, заставляла меня отступать...