Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 62)

Медленно, будто преодолевая невидимую преграду, руки двух старейшин сошлись в рукопожатии. Толпа затаила дыхание, а затем разразилась одобрительными возгласами. В этом простом движении заключалась вся история их вражды и надежда на будущее. За ними последовали остальные, от молодых до старых, от сильных до слабых. Один за другим, мужчины рода Чхеврига протягивали руки врагам, и этот жест был знаком великого мужества, в нём была сила, способная разрушить стены недоверия, с каждым рукопожатием вражда теряла свою силу. Два мира столкнулись и начали сливаться в единое целое.

Толпа облегчённо вздохнула, хотя из женских рядов всё ещё доносились ропот и горестные голоса, словно эхо прошлого:

- Ах, горе нам! Кровь убитых вопиет из-под земли! Не миритесь, мужчины!

Но князь был твёрд:

- Довольно! Слышите ли вы, женщины, плач сирот и вдов, которые принесла нам месть? Земля требует покоя, а не новых могил!

Женщины, стоявшие позади мужчин, сначала всё ещё вскрикивали о мести, но старейшины, как непоколебимые скалы, стояли на своём, и постепенно их крики стихли и на площади воцарилась тишина. Они наблюдали, как их отцы, мужья и сыновья мирятся, и в сердцах их зарождалась надежда. Когда же Кориг, последний из рода Гезга, юный мальчишка, протянул свою руку, примирение обрело полную силу. Хрупкий, как весенний лёд, мир стал реальностью. После примирения, когда мужчины обоих родов, от седых стариков до младенцев на руках, пожали друг другу руки, князь Олхудзур повелел начать священный обряд восстановления межевых камней.

Под руководством жреца Элгура старейшины обоих тейпов бросали жребий. Жребий выпал так, что роду Гезга следовало доставить священные камни от ерды, а роду Чхеврига — установить их на межу между землями обеих фамилий.

Вскоре вернулись старейшины рода Гезга. Они бережно несли от святилища камни, освящённые древним именем Мятсели, божества справедливости. Камни были тяжёлыми, покрытыми древними символами и узорами, прошедшими через века и хранившими память о многих поколениях.

Каждый камень ставился с особым почтением, дабы видели его все ерды и духи земли, и Гир, старейшина рода Чхеврига, склоняясь над камнями, произносил клятву, обращаясь к земле и небу:

- Клянусь Делом, высшим божеством, и высокочтимым ердой Мятсели клянусь, что ставлю эти камни на земле своей, а не на чужой. Кто же ослушается жребия, того пусть и Дел накажет, и все другие ерды. Испортившего межевой знак пусть в нижнем мире навьючат горой и отправят в Эл вместе с беснующимся духом!

Когда был установлен последний межевой камень, жрец трижды ударил древком священного белого знамени о землю, и медные колокольчики забренчали, разнося гулкий звон по ущельям и долинам. Элгур поднял знамя над головой и, медленно шагая вдоль обозначенной границы, звонко произнёс заклятие: - Кто сдвинет камни эти, пусть будет проклят навеки! Пусть беда преследует вечно его самого и потомков его!

Наконец князь Олхудзур, подняв руки к небу, сказал:

- Теперь земля ваша свободна от крови и ненависти. Пусть отныне дружба и братство царствуют между вами. Да будет так! Толпа закричала в знак согласия, и бывшие враги обнялись со слезами на глазах... Камни, принесённые от святилища, заняли своё место. Они стали символом не только границ, но и новой жизни, основанной на мире и доверии.

Вечер нисходил на Сахану тихим примирением — горы темнели в багряной позолоте, и на склоне, где ещё днём разносились громовые вскрики бойцов, возносился теперь к небу дым курений с жертвенника, сложенного из камней у края поля в честь Мятсели. Земля, напитавшаяся кровью и слезами, жаждала очищения. Над всем селом незримым куполом стояла осязаемая тишина ожидания…

Вострубил рог. К месту священнодействия вместе с Элгуром шагнули три девицы в светлых, ярких платьях и шесть женщин в чёрных платках. Три дня не вкушали они ни хлеба, ни даже глотка чистой воды — постились, чтобы стало сердце их лёгким, а речи — правдивыми для Мятсели, внимающего каждой тени человеческой правды. Старшая из девушек, Исбеха, держала голову прямо и не мигая смотрела на жертвенное пламя.

Жрец, костистый, сухощавый, стоял, возвышаясь над толпой, держа в одной руке особый тисовый молот, а в другой — деревянную доску со старинными клинописными надписями, унаследованную от своих предшественников. Справа от него стояла Исбеха, с лицом ясным и бледным, словно лилия. За её плечами распускал крылья закат. Две младшие девы отступили влево, скрыв лица в складках своих головных платков. За спинами их выстроились все шесть постящихся женщин в одеждах тёмных, как сама ночь, предшествующая рождению мира.

Внезапно Элгур ударил молотом по доске, и в тишине раздался звук — тяжёлый, как поступь великана. Исбеха медленно выступила вперёд, трижды обернулась на месте, кружась так, будто звал её неведомый голос подземного огня, и в этот миг все женщины позади неё подняли руки к небу и разом громко выкрикнули, точно пробудившись от тысячелетней дрёмы:

- Делой! Гелой!

Жрец же, низко склонив голову, взывал в мольбе:

- О Дел, верховный и всемогущий! О Мятсели, хранящий правду! Сведите благодать на поля наши, на очаги; очистите кровь, омывшую землю; не допустите, чтобы межевые камни потрясены были гневом и злобой.

Так повторилось несколько раз. Каждый круг Исбехи, каждый удар молота был положен на весы будущего: быть ли миру — или вновь плачу, урожаю — или граду и мраку?.. Казалось, сама земля слушала дыхание богов.

Исполнив судьбоносный обряд, женщины вдруг запели — мощно и протяжно. Песня их, будто горный ручей, растекалась по окрестным склонам: - Колючим град нам не пошли, о Дел могучий; Да миновал поля бы холод жгучий, Гелой! Да будет чистым в очаге огонь! Будь полным, блюдо, и весёлым — дом, Гелой! Не чахнет скот пусть наш, дождь будет в меру, Чтобы в Мятсели наша крепла вера,

Гелой!

Молитва Элгура в тот день обновляла мир. Он молил Дела о том, чтобы не множить несчастий, даровать стадам здоровье, домам — лад, родителям —дородных младенцев, гостям — щедрость, путникам — защиту. Он взывал к Мятсели — о том, чтобы благодать его сошла на эти межевые камни, чтобы споры не разгорались вновь меж людьми:

- О великий Дел, внемли! Золотой Мятсели, свою благодать даруй нам, и все ерды пусть милостиво примут молитву нашу! Да будет всегда так, доколе поют женщины и девы, и звучат в тени этих древних деревьев имена Дела и Мятсели!

На истёртых камнях жертвенника жрец зажигал восковые свечи — символ божественного света, что не угаснет теперь на новой меже. Прихожане подносили ему дары — чаши, кольца, части овсяных лепёшек... Затем Элгур трижды постучал деревянным молотом по доске у каждого межевого камня. Последний удар эхом отозвался в горах, и в горной тишине снова зазвенели медью колокольчики священного знамени... С той поры, когда останавливается путник у камней Мятсели, склоняет он голову — в память о тех днях, когда корни вражды были иссечены здесь, как сухая трава у порога дома. После завершения обряда были приведены: бык — от рода Чхеврига, чтобы учились они терпению, и баран — от рода Гезга, чтобы те смогли познать забвение. Закалали скот по древнему чину, чтобы кровь его, мясо и шерсть стали свидетелями мира меж бывшими врагами. Вечером, когда формальная сторона дела была завершена, объявили мир, и в знак примирения род Гезга устроил богатое угощение для всех собравшихся. Старшей из девушек, Исбехе, подарили за труды хлеб, испещрённый замысловатыми узорами из колокольчиков, и по целой ляжке от каждого из жертвенных животных. Скот, принесённый в жертву, стал символом нового начала, и вскоре ароматы жареного мяса, сдобренного душистыми горными травами, разнеслись по селению. На пиру весь народ теснился у одного очага, и каждый угощал своего соседа. Люди ели, пили, делились хлебом и вином, словно скрепляя новый союз, и пели древние песни о героях и братстве…

И в тот вечер, когда солнце погружалось за горы, а небо становилось пурпурным, Сахана увидела, как дети её, некогда враждующие, теперь сидели за одним столом, улыбаясь и рассказывая истории. Распря закончилась, и наступил мир, навсегда запечатлённый в памяти тех, кто стал его свидетелем.

Князь Олхудзур, наблюдая за церемонией, чувствовал, как бремя ответственности постепенно спадает с его плеч. Он знал, что сегодня был сделан важный шаг на пути к миру, и, хотя впереди ещё много испытаний, этот день останется в памяти народа Мелхисты как день примирения.

Тем временем Элгур, уже успевший навестить и осмотреть раненого в поединке Гезга, встревожился и отправил посыльного за своей ученицей. Гезгу в самое ближайшее время требовалась сложная операция, и я, Мелх-Азни, находившаяся в то время в Цайн-Пхьеде, должна была помочь наставнику выполнить трепанацию черепа. Вскоре после отъезда князя Олхудзура, в замок Эрдзие-Бе по его следам уже скакал второй всадник - посыльный от жреца…

Над селом тихо расправляла крылья невеста-весна, благословлённая ныне покоем и миром. Камни Мятсели стояли молча и строго, охраняя сон её, стражами границ меж сердцем человеческим и страшной вспышкой мести. Словно бы сам ерда присматривал за людьми, чтобы никогда вновь не нарушилась священная межа, подаренная им свыше. Над горами в ночи восходила круглая луна…»