Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 50)
Я смотрела на него широко распахнутыми глазами. Эти рассказы были полны приключений и веры, и когда пховец произнёс имя святого Георгия, мне вспомнилось изображение, которое мы с Чегарди видели на башне, и знаки рядом с ним, и я попросила Тариэла объяснить их мне. Кажется, начертанные на стене башни загадочные буквы напоминали те, что он вырезал своим кинжалом на кубке...
- Тариэл, - начала я, с трепетом в голосе, - я видела знак на Башне могильников, когда подходила к селу. Он расположен между последним и предпоследним этажом башни, под машикулями
- «Христос – их дом»? Ты имеешь в виду эту надпись? - переспросил он, снова произнеся ту же фразу по-грузински, и в задумчивых глазах его зажглось странное свечение, словно отражение далёких миров. Зелёный взгляд словно пытался проникнуть в самую суть моей души.
- Что за странные слова, правда? Мне кажется, лишь сами керистиш понимают, что это значит! – вырвалось у меня.
- Да, пожалуй, - согласился Тариэл. – И поскольку я один из них, то смогу тебе кое-что рассказать.
Как… но разве он христианин?!
Мысли мои заметались, как птицы в клетке.
Теряя почву под ногами, я ощутила, что в эту минуту в замке, знакомом мне с детства, под сенью древних гор, начинается нечто великое, - и поистине, то была встреча, изменившая жизнь каждого из нас…
- Да, я христианин, Мелх-Азни, - заявил он, словно отвечая на безмолвный вопрос в моих глазах, - как уже многие в этих землях. Что до знака, о котором ты говоришь, то знак, похожий на него, есть на стене храма Светицховели. Он означает распятого Христа-Бога. Если же изображено при этом человеке копьё, то это символ святого Георгия. Именно его знак видела ты на башне. Он - победитель змея и воплощение храбрости и чести. Все пховцы чтят Христа-Бога и святого Георгия, защитника нашей земли, который дарует нам силу и мужество, чтобы противостоять врагам. Вера и доблесть - то, что помогает нам выжить в этом жестоком мире, Мелх-Азни!
- В таком случае, может быть, тебе известно и то, как звали княжескую дочь, которую Йоьртие спас от сармака? - сама не зная зачем, вдруг спросила я, вспоминая историю чудесного избавителя, чей образ украшал башню.
- Конечно же, - Сабра имя ей, - удивлённо ответил Тариэл.
- Сообур… - тихо повторила я на свой лад.
- Да, Сабра, - подтвердил он.
Рассказ Тариэла о его предках-крестоносцах, Граале и святом Георгии, и это объяснение загадочной надписи на стене башни раскрывали передо мной новые истины. В этот момент я поняла, что наш гость - человек с чутким сердцем, способный видеть за внешним миром глубокие, скрытые смыслы... Сердце моё затрепетало в смятении, и в глубине его зарождалось новое понимание мира, где шахматная доска стала полем битвы мудрости, а вышитые кресты - мостом между землёй и небом.
- Но... - прошептала я, смущённая, почти испуганная, - я и моя семья - мы язычники. Мы поклоняемся другим богам...
Слова мои прервал явственный вздох брата, стоявшего рядом. Леча, быстро переглянувшись с Тариэлом, казалось, намеревался что-то сказать, но затем как будто передумал и промолчал.
Тариэл же посмотрел на меня с пониманием и нежностью:
- Мы все дети одной земли, Мелх-Азни. И каждый из нас ищет истину.
Удивительный гость был в ту минуту прекрасен, как… как сам Тамаш-ерда!
Я похолодела и сама ужаснулась кощунству своих мыслей; но с тех пор никогда не могла понять, к кому же из них обращено моё сердце – к смертному воину или вечному небожителю…
Вдруг на пороге комнаты возникла всегда жаждущая внимания Марха. Сестра уже успела сменить бирюзовое платье на другое, тёмно-синее, расшитое золотыми нитями, но чёрные глаза её горели недобрым огнём.
- Надо же, вот и сестрица нашей Чегарди, - холодно отметила она, бросив взгляд на меня, - ты-то зачем здесь
Муки мои, похоже, возобновились! Леча же, вслушиваясь, в изумлении привстал с места…
- Решила теперь похвастаться и перед гостем, как уже привыкла делать перед
- Марха! – нахмурился Леча. – В чём дело?
Словно не обратив внимания на гнев брата, Марха жеманно прошествовала через комнату и, опершись на край подоконника, приняла живописную позу рядом с арфой, стоявшей в проёме окна. Эту изящную арфу
Марха нарочито небрежно провела рукой по арфе… Однако, её попытка что-нибудь сыграть прозвучала, мягко скажем, крайне неудачно. Сестра, к сожалению, не обладала музыкальным слухом, и эта неловкая игра больше напоминала скрежет.
Тариэл вежливо отвёл взгляд в сторону, скрывая усмешку, но Леча смеха сдержать не смог:
- Марха, - сказал он, - оставила бы ты арфу в покое. Твой талант, похоже, в чём-то другом!
Марха вся покраснела от злости и оттолкнула от себя арфу:
- Ты нарочно меня дразнишь! - закричала она, потеряв над собой контроль.
- Я всего лишь говорю правду, - заметил Леча. - Если не умеешь играть, так зачем позоришься?
Марха, гордо вскинув голову, бросила взгляд на меня:
- Ладно, пусть Мелх-Азни поиграет для гостя, раз уж пришла сюда, - самоуверенно приказала она.
- Я не очень хорошо играю, - пробормотала я, искоса взглянув на Лечу и Тариэла.
- Поздно скромничать, - язвительно заметила сестрица. - Сыграй, а мы все послушаем, как играет дитя леса!
Совершенно отчаявшись, я с потерянным видом забралась, как в укрытие, на широкий подоконник, молча обняв инструмент...
Но Леча рассмеялся:
- Это особая арфа, Марха, - сказал он. – Отец не зря привёз её из Абхазойнчуоь, эти струны обладают целительной силой. Ты ведь знаешь исцеляющие мелодии, Мелх-Азни. Может, поиграешь нам, покажешь Тариэлу свои умения?
Я кивнула, и мои пальцы заскользили по струнам, извлекая из них умиротворяющие звуки... Арфа как будто сама вела меня за собой, и звуки, выходящие из неё, казались свежими и прохладными, как родник, без умолку журчащий в горной долине. Задушевная мелодия, рождаемая струнами, словно рассказывала тайные предания родной земли. Плеск ручья, что звучал из арфы, лился неспешно и легко, подобно воде, не знающей усталости. Арфа согревала моё сердце, наполняя его покоем и умиротворением. Я будто оказалась в ином мире, далеко от житейских тревог…
И Тариэл заворожённо слушал, не отрывая от меня взгляда, и рука его на миг сама потянулась к пандури, словно ему хотелось присоединиться. Гриф инструмента был украшен металлическими пластинками, а на деревянном корпусе, как я успела разглядеть, была очень изящно вырезана сцена охоты на оленей!..
Марха фыркнула.
- И это всё? – с презрением спросила она, закатив глаза, едва я успела закончить. - Что за убогий мотив!
Я растерялась, звук внезапно оборвался... Леча же, как нарочно, тут же объявил:
- Ну, разве не чудо? Вот Мелх-Азни дала нам послушать настоящую музыку. А ты, сестрица, иди и поучись играть получше.
Марха насупилась и позеленела. Она не могла позволить, чтобы кто-либо затмил её, и снова не сдержалась:
- Будущая жрица, а сама кокетничаешь перед гостями, - прошипела она вполголоса. - Не пристало тебе так себя вести!
- Марха! Придержи, наконец, язык! – вышел из себя Леча.
Я ощутила тяжесть жреческого покрывала, которое мне навязывали без моего согласия… Не выдерживая соперничества, Марха обрушила на меня свою очередную колкость, презрительно заметив:
- Образумься, Дикая Веточка, и запомни - место тебе у подножия нашей горы, а не у вершины!
- Да что это такое, Марха?! Хьа юьхь т1ехь мар бац? - теряя терпение, Леча ударил ладонью по столу…
Коварный холодный ветер прокрался сквозь тесные стены нашей крепости, - моя обида на сестру снова вспыхнула, как огонь в сухой степи… Слова Мархи были острее шипов, и каждое из них намеренно было направлено на то, чтобы уязвить меня и унизить...
Она отвернулась и внезапно вылетела из комнаты, словно обугленная искра. Леча покачал головой:
- Не обращай внимания на Марху, Мелх-Азни, - сказал он мне. – Она, видно, совсем от рук отбилась, но я ею займусь!
Затем Леча повернулся к Тариэлу:
- Ну что, брат, давай продолжим нашу партию? - предложил он.
Тот улыбнулся и кивнул, погружаясь в игру, - но мне теперь было не до шахмат!
Счастье от встречи с семьёй смешивалось с новой болью, причинённой Мархой; а ещё к этим переживаниям примешивалось странное, незнакомое впечатление, вызванное присутствием гостя... Беседа с загадочным Тариэлом оставила меня в замешательстве, и сердце моё, подобно бушующему горному потоку, металось между радостью и тревогой…
Подавленная внезапным всплеском чувств, я поспешила покинуть комнату:
- Разрешите, я пойду? – робко спросила я, порываясь ускользнуть.
- Куда ты вдруг собралась? - удивился Леча.
- К матушке, - ответила я, не поднимая глаз. – Она звала меня, и я обещала заглянуть к ней...
Прежде никогда не лгавшая, теперь я вынуждена была прибегнуть к этой уловке, чтобы скрыть своё смятение. Еле произнеся прощание, я, будто подгоняемая неведомым ветром, почти бегом спустилась вниз по деревянной лестнице и стремительно вынеслась за ворота замка, направляясь в сторону луга. Там, в уединении, я надеялась успокоиться и разобраться в своих противоречивых чувствах…