Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 31)
Беллина обернулась к Лизе – та смотрела на рисунок завороженно, так, словно Флоренция перестала для нее существовать.
– Что скажешь, polpetta? – шепнула Беллина.
– Чудо, – вымолвила Лиза, и впервые за долгое время служанка увидела искру жизни в глазах своей госпожи.
К ним подошел Франческо, обнял жену за плечи и нежно прижал к себе.
– Да, – тихо сказал он. – Весьма впечатляет. Я уже начал переговоры с сером Пьеро да Винчи, чтобы заказать мастеру Леонардо твой портрет.
Франческо дель Джокондо – имя человека, который заказал портрет Лизы, говорилось в искусствоведческих трудах, которые Анна читала в архиве Лувра. У Франческо, торговца шелком из Флоренции XV века, вероятно, были общие деловые интересы с отцом Леонардо да Винчи в монастыре Сантиссима-Аннунциата. Об обстоятельствах заказа почти ничего больше не было известно, и Анне оставалось гадать, как отнеслась Лиза к тому, что ее портрет будет писать сам мастер Леонардо.
– …Двадцать третий и двадцать четвертый. – Люси похлопала ладонью по последнему деревянному ящику. – Правильно?
Анна досадливо поморщилась.
– В первый раз мы в этом ряду насчитали двадцать один, – сказала она и постучала кончиком перьевой ручки по стопке инвентарных списков, уже истрепавшихся от долгого использования.
– Уф… – Люси, усевшись на ящик, откинула волосы со лба. – Придется еще раз пересчитать. В наших записях трудно разобраться из-за спешки, с которой мы сюда примчались.
– Даже определить точное количество ящиков трудно, – вздохнула Анна. – А что будет, когда мы начнем проверять, что в каждом из них?..
Они обе окинули взглядом нагромождение контейнеров, выстроенных неровными рядами, между которыми были оставлены кривые проходы. Из описей следовало, что сейчас здесь находится более трех тысяч произведений искусства. Множество ящиков уместилось под куполом строгого нефа в гигантской средневековой церкви аббатства Лок-Дьё; их длинные ряды терялись в темноте боковых приделов. Церковь теперь больше походила на склад, чем на храм. Огромное пространство под сводчатым потолком было скудно освещено электрическими лампочками, и горы ящиков бросали зыбкие тени, растекавшиеся пятнами тьмы в полумраке.
Люси сказала, что кураторам теперь предстоит с величайшими предосторожностями открыть каждый ящик, распаковать экспонаты один за другим, чтобы посмотреть, в каком они состоянии, а затем отправить полные инвентарные списки в Париж. Картины, скатанные в рулоны, нужно развернуть, иначе не избежать необратимого повреждения слоев краски. Они с Анной обе должны будут все сверить по составленным описям, чтобы ни один экспонат не потерялся и не оказался неучтенным. В одном ящике могло находиться множество предметов искусства; каждый из них был завернут в упаковочную бумагу и ткань, сохранявшие их от тряски при перевозке. Анна даже представить себе боялась, сколько времени потребуется на то, чтобы задокументировать все, что прибыло в Лок-Дьё на хранение.
– Распаковка займет несколько месяцев, – сказала Люси, словно прочитав ее мысли. – А потом надо будет все быстро запаковать на случай очередной срочной эвакуации.
Анна вздрогнула:
– Неужели есть вероятность, что нам и отсюда придется уехать?
– Надеюсь, нет, но сейчас невозможно предугадать, что будет дальше.
У Анны в голове не укладывались последние новости – они слышали по радио, что немецкие танки уже стоят на посыпанных гравием дорожках Шамбора. Сказочный замок был надежным убежищем – так Анне казалось раньше. Теперь же нацистская армия превратила спальни, где раньше ночевали музейные работники, в казармы, немецкие солдаты едят за столами в величественных залах и ходят в грязных сапогах по двойной спиральной лестнице Леонардо да Винчи. Если они так быстро завладели укрепленным замком, думала Анна, много ли времени у них займет нагнать их здесь, в огромной средневековой церкви, заполненной тысячами бесценных произведений искусства?
У музейных работников ушло на четыре дня больше, чем предполагалось, чтобы добраться до Лок-Дьё, и понадобилось еще лишних три дня на разгрузку девяти машин. Всем хотелось промчаться наперегонки с тьмой и поскорее разместить все экспонаты под надежными сводами бывшего аббатства, но, как всегда, работа продвигалась медленно и мучительно. Большие скульптуры надо было поставить на тележки и осторожно катить по мосткам, живописные полотна тоже требовали бережного обращения, и каждый, даже небольшой ящик несли по двое, а то и по трое мужчин. Анна и Люси сновали туда-сюда с инвентарными списками, прилежно стараясь разобраться в исчерканных номерах. Анне страшно было подумать, что все экспонаты снова придется упаковывать, фиксировать в описях и куда-то везти.
Вместе с тем здесь, в Лок-Дьё, впервые со дня драматической эвакуации из Парижа, она начала обретать душевное спокойствие. Ступив в гулкую пустоту под сводами строгого, сурового, похожего на крепость средневекового аббатства, девушка почувствовала умиротворение. Она представила себе монахов в белых одеждах, безмолвно и неспешно шагавших по этим камням столетия назад. «Немцев Лок-Дьё не должно заинтересовать, – подумалось ей, – это все-таки не Шамбор». И у нее затеплилась надежда. Кураторы рассказывали, что аббатство здесь построили в XII веке монахи из аскетичного цистерцианского ордена. Англичане сожгли его во время Столетней войны, оно было восстановлено, а позднее, в годы Французской революции, реквизировано государством и продано. Здание аббатства приобрело одно семейство, и теперь потомки тех людей согласились уехать на время, чтобы здесь могли разместиться музейные работники с луврской коллекцией.
Первые дни в Лок-Дьё казались такими мирными, что Анна порой забывала о постоянной угрозе германского наступления. Крупных городов поблизости не было, только небольшие деревеньки – там разместились некоторые охранники и семьи сотрудников музея. В свободное время Анна бродила по безмятежным окрестностям аббатства, часто вместе с Коррадо; они слушали журчание речки и смотрели, как ласточки вьются над каштановой рощей. Анна рассказала Коррадо о таинственном переводе брата неизвестно куда по решению месье Дюпона, который сейчас тоже уехал в другое хранилище. Еще они болтали о пустяках и делились историями из детства, которое у них было таким разным – во Флоренции и в Париже. И при всей своей любви к столице Анна все больше очаровывалась безмятежностью Лок-Дьё.
В первые дни сюда постоянно прибывали люди. Теперь в окрестностях аббатства жили уже десятки семей – жены, дети, родители и другие родственники работников Лувра, поддавшиеся на уговоры эвакуироваться из Парижа и других городов. У ворот аббатства часами без присмотра играли детишки; среди них была и дочь Люси, Фредерика. Лок-Дьё теперь больше походило на семейный курорт, чем на место эвакуации. Анна продолжала посылать письма Кики, но ответа по-прежнему не получала.
Аббатство Лок-Дьё было меньше Шамбора, но гораздо удобнее для проживания большой группы людей. Для супружеских пар здесь нашлись в крытых галереях отдельные спальни с сундуками вместо платяных шкафов. Анна с небольшой компанией одиноких женщин заняла бывший монашеский дортуар с узкими койками и свежим постельным бельем. Ночами она забиралась в постель, зарывалась лицом в подушку и засыпала, благодарная коллегам за то, что ее никто не тревожит.
По вечерам музейные работники с семьями собирались в монастырской трапезной, и Пьер настраивал радиоприемник – крутил рукоятку, пока сквозь треск и шипение не начинал доноситься голос диктора, читавшего новости, которые с каждым днем становились все более зловещими. И несмотря на идиллический покой, царивший в средневековом аббатстве, Анна не могла игнорировать этот металлический, скрежещущий голос из массивного аппарата в углу.
«Правительству более нельзя оставаться в Париже, – говорил диктор. – Чиновники покидают столицу, правительство в целях безопасности переезжает в Тур, пока немцы продолжают наступление. Мы просим парижан ускорить эвакуацию из города по мере возможности. Количество военнопленных неуклонно растет. В данный момент число французов, захваченных немецкими войсками, достигло полутора миллионов…»
«Полутора миллионов…» Анна была не в состоянии осмыслить это число и умирала от страха при мысли, что Марсель может оказаться среди военнопленных. Согласилась ли Кики наконец покинуть Париж теперь, когда даже правительство сбежало из столицы? Если, разумеется, Кики еще жива… Страх когтями вцепился в сердце и не отпускал.
Ко всему прочему работники Лувра беспокоились за своих коллег евреев, оставшихся в Париже. Кураторам и другим сотрудникам музея требовалось срочно покинуть город, но многим некуда было ехать.
– Почему они не могут приехать к нам, в Лок-Дьё? – спросила Анна, когда у них с Люси зашел об этом разговор.
Люси покачала головой:
– Лок-Дьё – не выход. Оставаться во Франции для них слишком опасно. Один из наших лучших специалистов по живописи – еврей, его зовут Шарль Стерлинг. Он должен уехать как можно дальше отсюда, поэтому месье Жожар сейчас пытается помочь ему получить работу в одной нью-йоркской галерее и перевезти семью в Америку. В Музее Гиме и в других наших музеях тоже есть кураторы евреи. Им надо бежать из страны, чем скорее, тем лучше… Все-таки мы сделали ошибку, – вдруг вздохнула она.