Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 33)
– Может, у меня просто слух хороший, – заулыбалась Дольче и вытряхнула груду мятого и потрепанного белья в корыто так, что брызги полетели. – Да и ты сама была бы в курсе всех новостей, кабы соизволила ходить на наши собрания.
– Тс-с! – шикнула на нее Беллина и понизила голос: – Я не могу, ты же сама знаешь… Мое место подле Лизы. Я ее отцу обещала о ней заботиться.
– Знаю, – кивнула Дольче. – Только вот ты-то сколько угодно можешь прятаться от фратески, а они о тебе все равно не забывают. О тебе и о твоей хозяйке. Не упускают вас из виду.
Беллина, отжимавшая Лизину сорочку, прищурилась:
– Что значит – не упускают из виду?
Дольче смерила подругу внимательным взглядом:
– Они, к примеру, говорят, что мастер Леонардо будет писать портрет твоей Лизы. Мол, Франческо дель Джокондо посулил ему кругленькую сумму, чтобы он отвлекся ненадолго от фресок для монахов. Это правда?
«Может, старший брат ей рассказал?» – подумала Беллина. Она помнила, что Бардо работает в одной из шелкодельных мастерских Франческо, но все равно была удивлена, что подобные новости выносятся за порог дома ее хозяев. На туалетном столике Лизы она недавно заметила целую коллекцию керамических и стеклянных пузырьков с пробками, доставленных из аптеки у Санта-Мария-Новелла, а потом все утро провела, выдергивая волоски из бровей Лизы серебряным пинцетом. Линию роста волос ей тоже велено было выщипать, но Лиза быстро пошла на попятную – сказала, что это слишком больно, и они решили испробовать средство, которое посоветовал сам аптекарь, сообщивший, что оно приготовлено из уксуса, негашеной извести и кошачьего кала, и что нет в мире, дескать, ничего лучше для удаления волос в болезненных областях, каковыми считаются лоб и подмышки.
– Ну-у… – протянула Беллина. – В общем, да, мой хозяин и его матушка хотят, чтобы в доме висел портрет Лизы. – При упоминании свекрови своей госпожи Беллину бросило в жар. – А сама Лиза… Она грустит по-прежнему. Не думаю, что ее занимают мысли о портрете. Но что вам за дело до этого? Я ни с кем о заказе не сплетничала и не собираюсь.
Дольче огляделась – не подслушивает ли кто? – и на всякий случай заговорила еще тише:
– Беллина, а что ты вообще собираешься делать?
Это был весьма уместный вопрос. Порой по ночам, лежа на узкой постели в тишине, Беллина спрашивала сама себя, чего она хочет, и ответы почти не менялись. Она хотела рассеять тьму и скорбь в душе своей госпожи. Хотела видеть, как благополучно растут дети Лизы, и удерживать Бартоломео от неразумных поступков, пока он не повзрослеет. В конце концов, хотела найти себе цель, выходящую за рамки жизни в доме Джокондо, за рамки жизни Лизы, за рамки собственной жизни. И возможно – кто знает? – однажды найти любовь. Последнее казалось несбыточной фантазией.
– Ты же не передумала быть нашим соглядатаем? – не отставала Дольче.
– Я… – начала Беллина и замолчала. Ей было хорошо известно, что у фратески есть свои люди среди прислуги во многих состоятельных домах, что она не первая и не последняя, кто может делиться сведениями, так сказать, изнутри. Но она давно поняла, что ее связь с фратески когда-то была обусловлена желанием заслужить одобрение Стефано, а теперь это желание кануло в прошлое. Она покачала головой: – Нет. Но мне казалось, что сейчас, когда Пьеро Содерини пожизненно избран главой правительства, можно более не опасаться, что Меди… то есть что
– Откуда тебе знать, что можно более не опасаться? – сказала Дольче. – Ты не бываешь на наших собраниях, потому и не в курсе событий. К тому же самые важные сведения о Медичи, может статься, добывать надо вовсе не в Риме. Может статься, они у тебя под носом.
Беллина внимательно изучила неотстиравшееся пятно на кафтане Бартоломео и снова опустила его в мыльную воду. Несколько долгих минут две женщины работали в полном молчании.
– А ты по-прежнему ходишь на собрания у берега реки каждую неделю? – спросила Беллина.
Лицо Дольче вдруг просияло, рот расплылся в улыбке:
– Да, но вовсе не потому, что я так уж предана общему делу. Я хожу туда ради того, что происходит после собраний. Помнишь Ванни, старшего сына чесальщика шерсти?
Беллина хлопнула подругу по плечу тыльной стороной мокрой руки:
– Да ладно! Неужто ты влюбилась?
Дольче кивнула:
– Ванни обещал, что мы поженимся, как только они с отцом уладят все хозяйственные дела и подпишут бумаги с нотариусом. Произойдет это, конечно, не очень-то скоро, но лучше поздно, чем никогда. Я все-таки отделаюсь раз и навсегда от своего старика.
– Да ты что? – Беллина слушала подругу, открыв рот. – Вот знала же я – ты что-то скрываешь! Ты покинешь дом старика-хозяина? Но твоя семья служила Сальвини поколениями! Матушка твоя сама тебя к ним привела.
Дольче всплеснула руками:
– Тс-с-с! Молчок об этом. Я никому, кроме тебя, еще ничего не говорила. А что матушка? Она уже умерла, а я старику Сальвини не вещь какая-нибудь и не рабыня, он не может заставить меня служить ему вечно. Коли я собралась замуж, ему меня не остановить, я вправе принимать решения самостоятельно. Не рабыня я, Беллина. И ты тоже.
Беллина, забыв закрыть рот, молча смотрела, как Дольче поднимает корзину с выстиранным бельем и пересекает площадь. Вечернее солнце, вынырнув из-за облаков, пролило на крыши домов свет оттенка золотистого шелка, и внезапно весь город озарился сиянием.
Золотистая аура еще витала в воздухе, когда Беллина часом позже вышла из дома Лизы. Она направила свои стопы к речному берегу, не задумываясь о выборе пути – ноги сами несли ее протоптанной дорожкой по узким переулкам города. Во внутреннем кармане холстяной юбки лежали обугленные косточки Джироламо Савонаролы и тихонько постукивали ее по бедру, легкие и хрупкие, словно птичьи.
Некогда, еще пару лет назад, они казались ей реликвиями, святыми мощами, обладающими чудотворной силой. Теперь же для Беллины этот почти невесомый груз был всего лишь следствием решения, принятого в помутнении рассудка.
Она вышла из тенистых переулков к набережной реки Арно. Вечер был холодный, ветерок покусывал щеки. Беллина вдыхала запах, который он приносил, – смесь аромата полевых цветов вокруг Флоренции, запаха речной тины и зловония кожевенных мастерских. На набережной она остановилась. Сверкала в вечерних лучах солнца река Арно, и пестрый Понте-Веккьо лоскутным одеялом тянулся на другой берег.
Беллина задумалась о Дольче и ее намерениях начать новую жизнь, покинув дом хозяина, которому она столько лет служила. У подруги будет любимый муж, свой собственный дом и совсем иное будущее, не то что они обе раньше себе представляли у колодца для стирки. Дольче намекнула, что и Беллина тоже может изменить свою судьбу, однако Беллине в это верилось с трудом.
Она не знала, что уготовано ей в будущем. Но по крайней мере, в ее власти было покончить с прошлым.
Беллина достала из кармана обугленные косточки – хрупкие, почти невесомые – и сжала в кулаке. Затем размахнулась и бросила их в реку. Несколько мгновений Беллина видела, как они, крутясь в стылом воздухе, летят к воде. А потом они сгинули в золотистых отблесках.
Портрет синьоры. Я почему-то согласился.
Одолела ли меня слабость в тот миг, когда уступил я требованию отца написать портрет жены Франческо дель Джокондо? Или же на мое решение повлиял облик самого Франческо, явившегося в мантии члена Совета двенадцати добрых мужей со своим шумным семейством поглядеть на мой рисунок в Сантиссима-Аннунциата? Он может сколько угодно облачаться в пурпур и горностаевые меха Dodici Buonomini, но каждый, кто мало-мальски разбирается в людях, при виде этого человека ни за что не признает в нем ярого приверженца новой республики, возглавленной Содерини. О нет. Загляните под маску, которую он носит, и вы тотчас поймете, что Франческо дель Джокондо – вылитый сторонник Медичи.
Я-то, впрочем, не могу позволить себе примкнуть к какой-либо фракции. Толку из этого не выйдет. Я следую за сильными мира сего, а власть – штука капризная, может смениться, не успеешь и глазом моргнуть.
Подправляю штрихами линию волос надо лбом женщины на моем рисунке в альбоме, сидя в тени длинной арочной галереи, укрывающей меня от ослепительного солнца. Впереди простирается Кампо-Санто, старое пизанское кладбище, поросшее буйными травами; этот зеленый ковер тянется к причудливой, накренившейся башне. Я любуюсь изумрудным простором и беломраморным, грозящим упасть сооружением на фоне синего неба. Наверное, зодчим три сотни лет назад было невдомек, что слишком сырая земля даст крен их колокольне и та начнет заваливаться набок. Вышло как вышло. Странная падающая колокольная башня стала памятником чьей-то ошибке – и вместе с тем воплощением красоты.
Давным-давно не бывал я в Пизе. Большую часть моей жизни эти земли считались вражескими. Если бы мы сунули сюда нос всего несколько месяцев назад, пизанцы перерезали бы нам глотки без зазрения совести. Но теперь флорентийцы, явив непревзойденное воинское коварство, взяли наконец этот город. Флорентийская республика – великая держава, конечно, но она не имеет выхода к морю. Обустроив морской порт, мы могли бы распространить свое могущество еще дальше. И когда gonfaloniere[48] попросил моей помощи в строительстве базы для флорентийского флота, как мог я отказать? Никколо Макиавелли, мой старинный друг, благополучно вернувшийся во Флоренцию, обеспечил мне этот заказ.