Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 35)
Да, я все ж таки сдался – принял заказ на портрет жены Франческо дель Джокондо. Отец, можно сказать, приволок меня к ним на закорках.
Скоро я возьму свой альбом для эскизов и отправлюсь в роскошный дом на виа делла Стуфа обсудить будущий портрет, познакомиться с синьорой и поторговаться насчет гонорара. Франческо дель Джокондо не дурак: нанимая меня, он получает возможность кичиться обретенным статусом покровителя искусств перед друзьями, а заодно угодить жене, засвидетельствовав ей таким образом свое почтение. Чем больше я думаю об этом заказе, тем очевиднее становится, что надо бы заломить цену повыше, чем обычно. Состояние у Франческо определенно немалое, так что любой гонорар художнику для него ерунда. Может, он даже предложит пожить у него во время работы, и я наконец-то отдохну от надоедливых монахов.
Я уже отчетливо представляю себе, как все будет. Даже если Франческо не поселит меня в своем доме, он безусловно окажется радушным хозяином – предложит яства и напитки, на что я, конечно же, вежливо соглашусь. Мы с ним заведем неспешную, праздную беседу во внутреннем дворике, любуясь первыми весенними цветами. Потом к нам выйдет синьора, вспыхнет румянцем, потупит глаза – ей будет непривычно, что незнакомый мужчина ее так пристально разглядывает, подобная дерзость дозволяется только супругу. Спустя надлежащие несколько минут Франческо отошлет жену, и мы скрепим трудовое соглашение звоном бокалов…
– Вы надолго к нам в этот раз? – косится на меня аптекарь.
– Хотелось бы, – уклончиво отвечаю я.
Он кивает:
– Вроде бы в городе наконец воцарилось спокойствие, теперь-то, когда Содерини избрали гонфалоньером пожизненно. Если правильно себя поставите, сможете получать выгодные заказы.
Я, разумеется, не стану ему говорить, что уже написал герцогу Феррарскому о своем прожекте новых фортификаций. Что набросал черновик послания к султану Баязиду с предложением строительства моста через Босфор. И что сам получил письмо из Милана с просьбой вернуться к работе над запрестольным образом, который я обещал, да так и не сделал.
– Где ж мне еще быть, как не во Флоренции? – улыбаюсь я.
– Вот и славно, – говорит аптекарь. – Вы нам нужны.
– Удачного дня. – Я снова изображаю улыбку и с деревянной панелью под мышкой выхожу под ослепительные лучи солнца.
Огибая апсиду собора Санта-Мария-дель-Фьоре, я смотрю вверх – любуюсь облицовкой из розового и зеленого мрамора. У ворот соборных мастерских – небольшая толпа. Несколько женщин пытаются заглянуть внутрь, во двор, прижимаясь лицами к прутьям кованой ограды, оживленно перешептываются и хихикают. Я замедляю шаг в нерешительности.
В глубине большого двора, в самой тени, среди штабелей досок и грязных мраморных плит, по которым разгуливают голуби, молодой Микеланджело Буонарроти соорудил деревянный барак. Не могу не присвистнуть. Ясное дело, каменотес не хочет, чтобы прохожие таращились, как он работает. Откуда у этого юнца взяться уверенности в себе? У меня-то ее хватает, я вполне могу выставить на обозрение незаконченную работу, а он предпочел уединение и даже построил высокие деревянные стены для защиты от досужих взглядов.
И вместе с тем… укрывшись от зевак, он только раздразнил их любопытство. Если от человека что-то спрятать, ему еще больше захочется это увидеть. Блистательная идея! Почему она раньше не приходила мне в голову? Пожалуй, я слишком торопился показывать свои творения публике…
Еще несколько прохожих останавливаются и приникают к решетке. Кто-то шепчет, что скульптор ваяет исполина, колосса, un gigante[51], каких мир еще не видывал, прямо там, за деревянными стенами. Микеланджело высекает статую из цельной глыбы каррарского мрамора.
Ничего не могу с собой поделать – тоже останавливаюсь у решетки и медлю уходить. Несколько минут слышен только звонкий стук долота по мрамору.
Внезапно я понимаю, что все мои терзания остаться здесь или уехать тщетны. Флоренция всегда будет моим личным адом. Я не смогу вырваться из этого города с широкими площадями и узколобыми людьми. Флорентийцы не устремляют взоров дальше своих статусных побрякушек, портретов синьор и мраморных истуканов.
– Как это не заплатит? – говорю я.
Отец поджимает губы и скрещивает руки на груди. Он прохаживается по моей спальне, точнее по монастырской келье; рассеянно проводит пальцами по серебряным иглам с костяными рукоятками – инструментам для рисования, привезенным мною из Милана и сейчас аккуратно разложенным на рабочем столе. Отец явился, чтобы проводить меня в дом Франческо дель Джокондо, где нас уже ждет его жена Лиза. Однако такие новости я услышать не ожидал.
– Франческо не верит, что ты закончишь портрет, если получишь деньги заранее, – поясняет отец.
На дворе раннее утро. Кричат петухи, цокают подковами лошади, скрипят повозки, разносчики воды орут на улице под окном. Монахи отпели молитвословия первого часа[52] и готовятся к походу в трапезную, где повар уже лязгает ковшом по кастрюле с исходящей па2ром овсяной кашей.
Я встал затемно, чтобы успеть совершить омовение с ароматным мылом и умаститься благовониями. Вытерся насухо полотенцем; пальцами расправил кудри – колечко к колечку, одно за другим – и только после этого расчесал бороду. Нарядился в разноцветные шелка и атлас, да так, что в итоге и сам уподобился торговцу шелком, дабы порадовать будущего нанимателя. Наниматели, они именно этого и ждут.
И тут отец сообщает, что Франческо дель Джокондо ждет от меня вовсе не этого, а самого что ни на есть худшего!
Старик барабанит пальцами по рассохшимся доскам моего рабочего стола.
– Боюсь, твоя репутация идет впереди тебя, – говорит он, кивая в сторону монастырской галереи.
Ну да, я знаю, монахи не слишком-то были рады тому, что я оставил их с эскизом к запрестольному образу, а сам умчался с Макиавелли в Пизу. Но какое отношение это имеет к портрету жены шелкодела?
– Нелепица какая-то! – говорю я. – Для герцога Миланского я выполнил множество заказов от начала до конца. Это что, не в счет для моей репутации?
О письме, рядом с которым барабанит пальцами по столу отец, я упоминать не стану. Мой коллега Джованни-Амброджо де Предис просит меня срочно вернуться в Милан во исполнение условий договора на создание алтаря для Братства Непорочного Зачатия.
– Кроме того, – продолжаю я, – Франческо дель Джокондо со всеми своими домочадцами уже видел мой картон к запрестольному образу и должен понимать, на что я способен!
Отец кивает:
– Вот именно. Он понимает. А с монахами я уже все уладил, – добавляет он, проследив мой взгляд в сторону дверей.
Мне повезло, что настоятель Сантиссима-Аннунциата, вопреки своему отречению от земных благ, находит полезным мое общество. Я заметил, что стал своего рода предметом роскоши и для него, и для всего монастыря. Я всегда пребываю в хорошем настроении, умею поддержать беседу, наряжаюсь как на праздник – потому-то мое присутствие в этом унылом месте и снискало мне расположение настоятеля.
Отец хмурится:
– Тебе повезло, что я своим заступничеством помог сохранить этот заказ, Лео. В противном случае тебе бы дали от ворот поворот. Меньшее из того, что ты можешь сделать, – это написать-таки портрет упомянутой синьоры. С задатком или без задатка.
Еще вчера я думал, что смогу убедить Франческо дель Джокондо раскошелиться ради супруги на щедрый гонорар за портрет и что он заплатит мне кругленькую сумму вперед… Но я ошибся.
Как же часто я ошибаюсь…
БЕЛЛИНА
Из шкафа в спальне Франческо и Лизы Беллина осторожно достала расписную керамическую посуду и деревянные шкатулки с инкрустацией, чтобы расставить эти предметы роскоши по всему дому в преддверии визита знаменитого художника. На кровати она разложила три богато украшенных платья, чтобы Лиза выбрала себе наряд, в котором явится пред очи Леонардо да Винчи.
– Беллина, можно тебя кое о чем спросить?
– Спрашивай о чем угодно, polpetta. – Беллина взяла замысловатый латунный подсвечник и поставила его на столик у окна.
– Как ты думаешь… Господь и правда может нас наказывать?
Беллина обернулась к Лизе:
– О чем это ты?
– Просто подумала… – Лиза тяжело опустилась на край кровати и принялась водить пальцем по расшитым бисером манжетам платья из переливающегося шелка цвета меди. – Все эти роскошные вещи… они ведь порождают алчность и зависть. Обладание ими ведет… к ужасным последствиям. Я не могу отделаться от мысли, что нас постигла кара.
Беллина села рядом с Лизой и взяла ее за руку. Некоторое время обе молчали. Беллина смотрела на дорогие вещи, на те излишества, которыми этот дом заполнялся на ее памяти почти восемь лет, прошедшие со дня, когда она вместе со свадебной процессией Лизы пришла сюда с другого берега реки.
– Меня тоже мучили такие мысли, – сказала она наконец.
Лиза повернулась к ней, взглянула широко открытыми, полными недоверия глазами:
– Правда?
Беллина кивнула:
– Я думала, что обладание вещами, даже желание ими обладать, может привести нас в геенну огненную. – Она замолчала в нерешительности. Лиза ничего не знала о ее связи с фратески, о вечерних сходках на речном берегу, о бугристых рубцах у нее на спине. На мгновение Беллине захотелось все рассказать, но она не представляла, с чего начать. – Да только вещи, которые создает мастер Леонардо, – это, наверное, другое. Когда я смотрела на рисунок, на ту Мадонну, которую он нарисовал для монахов, мне почему-то подумалось, что такие вещи не могут ввергнуть нас во грех. Наоборот, в них есть что-то божественное. Есть же, да?