Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 30)
Когда старик Гиберти выиграл заказ на двери для баптистерия много-много лет назад, творческий аспект состязания возобладал в последний раз, поразив флорентийцев. Я пребываю в убеждении, что итоги подобных турниров имеют в большей степени политическую и идеологическую подоплеку, они спорны, предвзяты и несправедливы. Граждане Флоренции находят усладу в дискуссиях вокруг этих демонстраций мастерства и таланта, а также в величии замыслов, каковые должны внести изменения в облик города. Остальное для них – дело десятое.
Даже собор Санта-Мария-дель-Фьоре с его колоссальным, крытым черепицей куполом остается памятником флорентийскому тщеславию и неумению доводить дело до конца. На протяжении всей моей жизни он являет собой незаконченную стройку, на которой вечно суетятся каменотесы, кузнецы, кирпичные мастера и прочие ремесленники – все работают от рассвета до заката.
Кстати, да. Надо бы поработать…
Пора возвращаться в монастырь, где сервиты просят меня вывесить картон на стену для всеобщего обозрения. Наверняка Салаи уже раздал подмастерьям указания размешать клей и приготовить гвозди. Настоятель даже привел плотника и велел ему сколотить из досок ограждение, дабы народ не подходил слишком близко и не щупал рисунок руками. Монахи ждут толпу посетителей, сказал мне послушник по имени Стефано. Этого молодого человека с поразительными янтарными глазами специально приставили ко мне следить за тем, чтобы я ни в чем не нуждался. Странно думать, что я могу снискать столь громкую славу в родной Флоренции, хотя изо всех сил старался найти себе работу подальше от нее.
Я прохожу мимо ряда вонючих кожевенных мастерских, сворачиваю на площадь перед Сантиссима-Аннунциата – и встаю как вкопанный. А настоятель-то не ошибся… У монастырских стен и правда собралась толпа. Неужто все эти люди выстроились в очередь, чтобы поглазеть на мой скромный набросок? Там всего-то и есть что Богоматерь, умиляющаяся Сыну, Который тянется к ягненку, да еще я добавил святую Анну. Вот и всё… Флорентийцы в этой длиннющей веренице, сворачивающей за угол, явились сюда только для того, чтобы подивиться моему не до конца оформившемуся замыслу для запрестольного образа? Уму непостижимо.
И тем не менее… У ворот монастыря собрались самые богатые горожане в роскошных одеждах. Дамы в пышных шелковых платьях, господа в бархатных беретах… Целые семьи со слугами и малыми детьми пришли насладиться зрелищем – моим скромным рисунком, пришпиленным к стене.
Приблизившись, я замечаю служанку – она держит на руках маленькую девочку, пристроив ее у себя на боку. Девочка таращит на меня огромные карие глаза, засунув в рот палец. С ними синьора в изысканном платье из черного шелка и мальчик постарше. Рядом стоит широкоплечий мужчина – я узнаю2 в лицо того самого торговца шелками, которому отец все норовил меня представить с тех пор, как я покинул Милан много лет назад. Пытаюсь вспомнить его имя…
Ну да, вспомнил – Франческо дель Джокондо.
БЕЛЛИНА
Беллина, не выпуская из виду широкую спину Франческо дель Джокондо, следовала за ним по продуваемой ветром тенистой аллее возле дома и дальше, к монастырю. Камиллу она пристроила у себя на боку. Уже три года исполнилось ребенку, а все никак не избавится от привычки совать в рот пальцы. Сейчас голова девочки тяжело давила Беллине на плечо, пока все семейство шагало к толпе, желавшей подивиться на Мадонну и Дитя, нарисованных Леонардо да Винчи. День выдался холодный, и Беллина крепче прижимала к себе непоседливую Камиллу, чувствуя исходившее от нее тепло.
Лиза еще никогда не приглашала Беллину сопровождать ее на подобных выходах в свет. Теперь же она вдруг сказала, что им надлежит одеться в самые изысканные наряды и отправиться всем вместе в монастырь Сантиссима-Аннунциата, где выставят на обозрение предварительный рисунок мастера Леонардо да Винчи для запрестольного образа. Беллина и припомнить не могла, когда в последний раз все семейство выбиралось куда-нибудь вот так, в полном составе. Но таращиться на какие-то рисунки ей представлялось наискучнейшим занятием.
При этом она была благодарна за возможность вырваться из дома. Обстановка там была гнетущая. Лиза по-прежнему часами сидела, глядя в окно, или лежала в кровати до обеда, и Беллина уже отчаялась отвлечь ее от скорбных мыслей, поэтому, чувствуя свое бессилие помочь хозяйке, с двойным усердием выполняла привычные обязанности. Единственное, что она могла сделать, думалось ей, – это присматривать за тем, чтобы на детях была чистая одежда и на постели Лизы – свежее белье, а еще дать Камилле букетик садовых цветов и шепнуть ей, чтобы отнесла их мамочке. Франческо, судя по всему, устроил этот общесемейный поход тоже потому, что желал хоть как-то развлечь супругу после долгих месяцев печали. Теперь Беллина все время старалась куда-нибудь улизнуть из комнаты, если Франческо заводил разговор о политике, – ей не хотелось об этом знать. В глубине души она не испытывала ничего, кроме благодарности, к человеку, который стремился вырвать свою жену из объятий тьмы. Сегодня в поход на выставку он собрал всех домочадцев, включая свою матушку, слуг и детей.
Беллина прошла за свекровью Лизы несколько кварталов, и наконец впереди показались изящные сводчатые галереи фасада главного храма сервитов. Бартоломео – ему уже исполнилось восемь, и он становился все больше похож на отца – держал за руку Франческо. Они во главе процессии вывели семейство на залитую солнцем площадь. Бартоломео теперь учили французскому; Лиза сказала – это чтобы он, когда подрастет, вместе с братьями Франческо руководил отделением фамильной торговой компании в Лионе. Сейчас Лиза несла крошечную Мариэтту – Беллина видела ясные глазки девочки поверх плеча матери. Малышка уже научилась ходить, но постоянно просилась на ручки. Сама Беллина с непоседливой, вертящейся Камиллой и Пьеро теперь замыкала процессию. Пьеро она все пыталась поймать за руку, но мальчишка ловко уворачивался и носился по улице зигзагом, подбирая камушки и палки, шлепал в кожаных башмачках по лужам и не обращал внимания на ворчание Беллины.
Она не могла взять в толк, зачем тащить неуправляемую ватагу малышни поглазеть на какой-то рисунок, но когда они по узкому переулку дошли до бокового входа в монастырь, оказалось, там уже собрались десятки людей, и тоже целыми семьями. Мужчины и женщины кивали, приветствуя Франческо, а два господина даже пропустили их в очереди вперед. Наконец они вошли через заднюю дверь и последовали за упитанным монахом, похожим на картофелину, дальше по длинному коридору. В этой части монастыря дозволено было находиться мирянам, она была отделена глухими стенами от уединенного, священного пространства, где жила и творила молитвы братия. Сюда, к черному ходу, крестьяне со всей округи приносили свежие овощи и зелень, и тут же монахи принимали алтарные облачения, доставлявшиеся из мастерских Франческо дель Джокондо.
«Здесь ли Стефано? – невольно подумала Беллина. – Быть может, сейчас он по другую сторону этой стены?» Давно забытая сумятица чувств – влечение, отвращение, страх – напомнила о себе с новой силой. Интересно, как отнесся Стефано к тому, что сервиты решили принять знаменитого художника в своем монастыре со строгим уставом? И к тому, что монахи выставили для горожан его набросок? Всего несколько лет назад Стефано собственноручно швырнул бы этот рисунок в большой костер Савонаролы на Пьяцца-делла-Синьория…
Спустя долгое время они дошли наконец до другой двери, за которой оказалась тускло освещенная галерея. Беллина крепко взяла Пьеро за руку, когда все семейство приблизилось к деревянному ограждению, не дававшему публике подойти слишком близко к картону мастера Леонардо. Перед ними к стене были приклеены множество листов бумаги с фрагментами рисунка, которые все вместе складывались в одну композицию. Беллине сказали, что это набросок замысла мастера Леонардо, его предварительный рисунок к запрестольному образу для монастыря.
Она поставила Камиллу на пол, чтобы, пробравшись между двумя высокими господами, получше рассмотреть эскиз. В рассеянном свете были различимы три фигуры: святая Анна в платье с крупными, тяжелыми складками; другая женщина – Мадонна, как поняла Беллина, – сидящая у Анны, своей матери, на коленях; и еще младенец Иисус, который здесь казался ровесником Мариэтты, что прикорнула у Лизы на плече. Иисус, выскальзывая из материнских рук, тянулся к ягненку, словно хотел его крепко обнять. Мадонна как будто бы пыталась остановить Сына, не дать схватить ягненка, а святая Анна слегка привставала со своего места, чтобы помешать дочери разлучить младенца Христа с малой животинкой.
Рисунок, как заметила Беллина, состоял из небрежных штрихов, нанесенных углем или, возможно, чернилами, однако она должна была признать, что никогда в жизни не видела ничего более прекрасного. Наставления брата Савонаролы тотчас вынырнули из глубин памяти: грешно поклоняться картинам. Но Беллина тотчас загнала их обратно. Невозможно было отрицать красоту и притягательную силу этого простого изображения на бумаге. И судя по лицам людей вокруг, не она одна испытывала подлинный восторг.