Ларри Нивен – Рассказы. Часть 2 (страница 98)
Зачем отправлять на край света отдельного гражданина, лояльного члена государства, рассуждал Корбетт, если Земля изменится до неузнаваемости к тому времени, когда он вернётся.
Государство может прекратить своё существование, и вернувшемуся раммеру придётся приспосабливаться к новой культуре, и ещё неизвестно, что из этого выйдет.
С другой стороны, почему не взять того, который уже приспособился к ней? Отобрать того, кто отстал в своём развитии на двести лет. Того, кто обязан своей жизнью государству.
РНК-метод действовал весьма эффективно. Вскоре Корбетт перестал удивляться бесстрастному отношению Пирса и почти смирился с тем, что к нему относятся как к вещи.
Обучение велось стремительно. Он на лету усваивал тексты микрофильмов.
Вскоре Корбетт убедился, что он может собрать и разобрать двигатель с закрытыми глазами. Всю жизнь он любил что-то считать, но абстрактная математика была выше его понимания… до сих пор. Теперь он неплохо знал теорию поля, уравнения несимметричного поля и проектирование схем. Чётко разбирался в том, где можно обнаружить присутствие гравитационного точечного источника и как использовать его.
Кресло для обучения стало центром его жизни. Всё остальное — физические занятия, обед, сон — казалось чем-то второстепенным, не представляющим интереса.
Он и ещё двадцать человек занимались физической подготовкой в тесном помещении. Как и Корбетт, всё это были худые и крепкие люди в отличие от упитанных охранников. Под присмотром охранников они бегали на месте, прыгали, приседали и отжимались от пола.
После четырнадцати часов, проведённых у экрана, Корбетт с удовольствием выполнял команды охранника, не сводя глаз с его кобуры, из которой торчал цилиндрический предмет, похожий на дубинку полицейского, с отверстием на конце.
Иногда в гимнастическом зале появлялся Пирс. Пирс и люди, которые наблюдали за ним, когда он сидел перед экраном, относились к третьему типу: крепкие, здоровые, но начинающие полнеть. Их можно было бы принять за первых поселенцев.
От Пирса он узнал, что перед оживлёнными и перепрограммированными открыт ограниченный выбор профессий: быть подёнщиком на полевых работах, податься в слуги или заняться кустарным трудом — несложное монотонное занятие по десять часов в сутки с ночлегом в переполненном общежитии.
Отныне жизнь Корбетта потекла в строгом режиме: четырнадцать часов занятий в кресле, час изнурительных тренировок в зале, час на еду и восемь часов на сон в бараке с бесконечными рядами коек.
— Работа… сон… еда… Всё расписано по минутам. За что же так? — однажды возмутился Корбетт. — Что за жизнь!
— Надо как можно скорее расплатиться с государством. Подумай сам, Корбетт. Чем ещё заняться тому, кого оживили? Он оторван от нашего общества, ему надо многому научиться, прежде чем стать гражданином. Мы предлагаем выбор.
— Ну да, держите перед носом приманку. Так не учат. Мне кажется, на это уйдут десятилетия.
— Тридцать лет напряжённого труда — и получай свидетельство о рождении. Затем право на работу, что даёт гарантированный минимальный доход, на который можно приобрести кассеты с образовательными программами. Учти, наша медицина достигла впечатляющих результатов. Мы живём намного дольше, чем жили вы, Корбетт.
— Всё же это рабский труд. Мне не подходит…
— Ты не прав, Корбетт. Это не рабский труд. Раб привязан к работе, а ты всегда можешь сменить её. У нас полная свобода выбора.
Корбетт непроизвольно вздрогнул. — Любой раб может полезть в петлю.
— Самоубийство, о Боже! — воскликнул контролёр. Если он и имел акцент, то он выражался в чёткости произношения. — Джером Корбетт мёртв. Я могу на память подарить тебе его скелет в целости и сохранности.
— Не сомневаюсь. — Корбетт представил как с любовью поглаживает свои собственные белые кости.
— Так вот, Корбетт, ты — преступник, у которого стёрли память.
И правильно сделали, добавил бы я. Преступление стоило тебе гражданства, однако ты вправе сменить профессию. Только скажи, что хочешь иметь другую индивидуальность. Разве такое могло присниться рабу?
— Это равнозначно смерти.
— Ерунда. Ты заснёшь, и всё. Проснёшься, и у тебя совершенно другой комплекс воспоминаний.
Тема была неприятна Корбетту, и больше он старался не заводить разговор об этом. Но совсем не говорить с контролёром он не мог. Пирс был единственным человеком в мире, с которым он общался, и в те дни, когда тот не показывался, он начинал сердиться и нервничать.
Однажды он спросил Пирса о гравитационных точечных источниках.
— В наше время о них ничего не было известно.
— Ты прав. Это нейтронные звёзды. В семидесятых годах вашего столетия были открыты пульсары и выведены формулы их распада. Твоя задача заняться ими вплотную.
— О!
Пирс насмешливо поглядел на него, потом произнёс:
— Ты действительно мало что смыслишь в своём времени.
— Астрофизика не моя специальность. Потом, мы не располагали такими средствами обучения. Пирс, ты сказал, что выучил английский с помощью инъекций РНК. Откуда вы её взяли?
Пирс только усмехнулся и вышел.
Корбетту совсем не хотелось умирать. Теперь он был совершенно здоров и на двадцать лет моложе, чем в день своей смерти. Программа подготовки раммера всё больше и больше захватывала его. Вот только бы они перестали относиться к нему как к собственности…
В молодости Корбегт служил в армии, где научился выполнять приказы, не переставая испытывать при этом чувство неполноценности. Но ни один армейский офицер не вызывал у него такого сильного чувства ненависти, как Пирс с его охранниками.
Контролёр никогда не повторял команду дважды. Ему, видимо, и в голову не могло прийти, что Корбетт посмеет ослушаться. Ни одна армия не смогла бы создать таких условий. Система скорее напоминала концентрационный лагерь.
Должно быть, меня принимают за идиота… Корбетт гнал прочь мрачные мысли. Он был трупом, которому даровали жизнь, пусть даже неполноценную.
Вновь обретённая жизнь казалась ему малопривлекательной.
Его раздражал существующий статус. Не с кем было даже поговорить, посоветоваться, за исключением ненавистного Пирса, к тому же ему постоянно хотелось есть. Их кормили раз в день, да к тому же очень скудно. Неудивительно, что все кругом такие худые.
Оставалась одна отдушина в подготовке себя к новой роли пилота космического корабля, который понесётся к галактическим далям на электромагнитных парусах…
Спустя две недели после возвращения из небытия Корбетту показали курс, по которому он отправится.
Расположившись в кресле, Корбетт уставился на трёхмерную карту своего маршрута, обозначенного зелёным цветом, не обращая внимания на раствор РНК, поступавший по каплям в вену.
Масштаб карты с каждой минутой уменьшался.
…Два небольших пятна и горящий шар в ореоле светящейся короны. Эту часть курса он хорошо изучил. Линейный ускоритель выведет его в космос, разгонит до заданной скорости и направит к Солнцу. Солнечная гравитация добавит ускорение за счёт улавливания электромагнитными полями солнечного ветра. Затем дальше, к звёздам…
На экране с ужасающей быстротой менялась карта звёздного неба, хотя расстояния между звёздами измерялись громадными величинами. Так, до звезды Ван Маанана, первого пункта назначения, было двенадцать световых лет.
Торможение планировалось начать сразу после прохождения половины пути. В этом заключался ключевой момент программы — своевременное и точное отделение биологических зондов.
Кроме того, предстояло рассчитать и использовать массу звезды для изменения курса. Ошибка была бы катастрофой.
Следующая цель лежала ещё дальше. Мозг Корбетта продолжал впитывать новые и новые данные, поражаясь необозримым расстояниям. На его пути лежало десять звёзд, все жёлтые карлики типа Солнца, которые отделяли друг от друга пятнадцать световых лет. Он почти физически ощущал себя летящим в корабле со скоростью света. Именно при таких скоростях принцип Буссара действовал наиболее эффективно, позволяя экономично захватывать и сжигать в больших количествах водородный поток, управлять им, разгоняя звездолёт всё сильнее и сильнее.
Облетев эти звёзды по довольно извилистой траектории, он вернётся на Землю, где за это время пройдёт три столетия, хотя для самого Корбетта, периодически впадающего в анабиоз, пройдёт только двести лет.
Первоначально эта цифра не произвела на Корбетта особого впечатления; и во второй раз он остался сравнительно спокоен (сказывалось влияние программы обучения), и только в гимнастическом зале до него дошло — триста лет?!
Холодный люминесцентный свет слабо освещал барак без окон с бесчисленными рядами коек.
Корбетту не спалось, и он с неудовольствием смотрел, что делается вокруг. Многие спали, но одна парочка шумно занималась любовью на одной из двухспальных коек. Несколько мужчин лежали на спине, бессмысленно глядя в потолок, а две женщины шёпотом переговаривались. Корбетту был не знаком их язык. Он так и не нашёл никого, кто говорил бы по-английски.
Он подозревал, что барак рассчитан на две смены, что на его койке кто-то спал, но ничего нельзя было доказать. Гладкие, даже скользкие простыни всегда оставались свежими и чистыми. Это и понятно: достаточно было обдать их водой из шланга.
Корбетту отчаянно хотелось вернуться в своё время, первые дни были самыми тяжёлыми, но постепенно он привык к запаху, хотя двухспальные койки вызывали в нём раздражение.