Ларри Нивен – Айс-Вегас (страница 8)

— Вас пытали? — спросила я.

— Я… я не знаю. Меня держат здесь. Иногда перевозят туда, где я становлюсь слишком тяжелым. Мне очень плохо.

Я понимала почему. И как все это устроено.

В 2089 году Папа Игнатий выпустил официальную прокламацию о запрете пыток, исчерпывающую как по обоснованию, так и по перечню. Согласно широко распространенному мнению, направлена она была прежде всего против ватиканского разведывательного ведомства, известного как Общность. Судя по списку запрещенных практик, можно многое предположить о деятельности Общности в предыдущие десятилетия. В прокламации, к примеру, прямым текстом запрещается сдирать с человека кожу, не говоря уже о последующем посыпании солью. Пара случаев с безымянными жертвами в Греции внезапно обрела новый смысл. Но это лишь ретроспектива. С точки зрения будущего, документ был воспринят как реальная попытка реформации.

Существовала еще одна группа под названием Клан — одна из ячеек Общности, защищавшая подпольную сеть священников-педофилов, которые свято следовали писаниям какого-то монаха-отступника четырнадцатого века.

Клан покрывал насильников и при этом считал себя не вправе нарушать папскую прокламацию о запрете «допросов с пристрастием». От такого двоемыслия у меня голова шла кругом.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил отец Торрес.

Клану требовалась информация, которой владел отец Торрес. Они соблюдали букву прокламации, но придумали совершенно новый способ мучить жертву, о котором раньше никто не догадывался. Более того, возможным этот способ стал лишь с середины двадцать первого века.

Перед мной была тень человека, который однажды рискнул своей бессмертной душой, чтобы передать мне письмо. Я убила генералиссимуса Чавеса. Один из моих лучших выстрелов, с расстояния в тысяча двести метров в неблагоприятных условиях. Отец Торрес доставил детальную информацию и плату за задание, и хотя он не знал точно, что в конверте, но наверняка догадывался. Не мог не догадываться.

Рискнуть душой ради своей паствы. Нет слов, чтобы выразить всю глубину моего восхищения этим поступком. Вот что значит настоящая вера. Вот что значит, когда ради веры ты молишь Бога принять во внимание мотивы поступка и готов навлечь на себя вечное проклятие.

Теперь отец Торрес ввязался во что-то другое. И, скорее-всего, снова из-за Общности. У него была информация о Клане, и Клан ломал его, чтобы ее получить, перемещая то в невесомость, где слабели мышцы и кости, то в зону земной гравитации, чтобы спровоцировать микротравмы. Держу пари, питание тщательно подбирали, чтобы устроить настоящий катаболический кошмар.

Человеческое тело не создано для невесомости. Без изнурительных упражнений кости и мышцы начинают деградировать спустя всего шесть дней. Эти монстры держали отца Торреса в невесомости, пока он не превратился в жалкое подобие себя.

Сколько нужно циклов, чтобы довести до такого состояния сильного и здорового мужчину? Двести семьдесят дней. Циклов двадцать-пятьдесят. И все ради информации, запрятанной в его памяти.

— Я знаю, что тебе нужно, — сказал отец Торрес. — А ты знаешь, что нужно мне, но я не могу об этом попросить.

— Если передадите мне сведения… то через тридцать шесть часов с вами ничего не смогут сделать. Вам необязательно умирать.

— Я готов к суду Господнему.

— Значит, вы получите то, о чем не можете попросить.

— Спасибо.

Отец Торрес продиктовал последовательность из букв и цифр. Он всегда был эрудитом, так что в точности данных я не сомневалась. Но все же попросила повторить, а затем сама воспроизвела их вслух.

— Спасибо, Паук, — тяжело дыша, сказал он. — В моих ли силах… чем-то тебе помочь?

Я едва не рассмеялась, но что-то внутри меня произнесло «да».

— Я хочу исповедаться.

Глаза отца Торреса расширились от удивления. Затем он будто вспомнил о своем сане и кивнул.

— Да, дитя мое.

— Простите меня, отче, ибо я согрешила. Я убивала, отче. Убивала с умыслом. Я брала чужое…

Я продолжала говорить — поначалу сбивчиво, потом слова полились рекой, будто я ждала этого момента много лет. Возможно, так и есть.

Наконец я замолчала.

— Я услышал тебя, дочь моя. Во искупление своих грехов ты обязана сделать все от тебя зависящее, чтобы довести это задание до конца. Клан нужно уничтожить.

— Да, отче.

— И еще кое-что. Еще один груз для твоей души, который я тебе заранее прощаю.

— Спасибо, отче.

Он поднял подбородок. Я открыла окошко с помощью своих инструментов. А затем быстро, опасаясь поднять тревогу, просунула руки в проем и надавила большими пальцами на сонные артерии отца Торреса. Он не сопротивлялся и уже через несколько секунд потерял сознание.

Глаза его закрылись. Он умер.

Хорошая смерть.

Информация была у меня. Но если мои наниматели хотели ее получить, им требовалось обеспечить мне путь к отступлению.

Глава 6

Отель располагался в четырех тысячах километров над землей и обращался по двадцатичетырехчасовой орбите. Самый простой способ выбраться — угнать одну из двухсот двухместных спасательных капсул или тайком протащить на борт ракету. И то, и другое сложно провернуть на практике.

Держась тени и малоиспользуемых коридоров, я за двенадцать минут добралась до багажного отсека №5, одного из шести на станции. Багаж моего «мужа» был втиснут между стеной из чемоданов и изгибом внешней оболочки станции. За ней, скорее всего, находилась многослойная конструкция, напоминающая пчелиные соты, а за внешней стеной из сплава — вакуум.

Я искала три больших чемодана со снаряжением. Сложно представить, каких денег стоило протащить их через службу безопасности. Если бы в них нашли что-то потенциально опасное, затраты выросли бы десятикратно и мой отход стал бы попросту нецелесообразным.

Когда я открыла первый чемодан, начала звенеть сигнализация. Изучив содержимое, я моментально поняла, что это такое и что с этим делать: гипнотическая блокировка открыла очередную дверь в моем разуме. Если что-то пойдет не так, эти блоки схлопнутся, и все знания, завязанные на цепочку успешных результатов, исчезнут навсегда. Я бы не смогла ни привести посторонних к этому снаряжению, ни выдать своих нанимателей.

В двух чемоданах мой путь к спасению. Третий — элемент маскировки. Каким бы способом я ни покинула станцию, у службы безопасности будет достаточно времени, чтобы меня поймать. Мне не скрыть ни свои действия, ни побег. Зато можно усложнить им задачу. Лучшее место, чтобы спрятать иголку, — в стоге иголок.

Я отыскала пульт управления и активировала первую фазу отхода.

Пол едва заметно содрогнулся. Ничего удивительного: я только что перехватила управление системой аварийной эвакуации и запустила сотню автоматических спасательных капсул. Службе безопасности станции и всем причастным силовым структурам придется отследить каждую и после посадки попытаться арестовать пассажиров. Что ж, желаю им удачи.

Помимо пульта управления, в первом чемодане лежали аккуратно свернутые надувные шары с металлической оболочкой, оборудованные миниатюрными насосами для подачи углекислого газа. Отлично.

Во втором чемодане, разделенном на две модульные секции, находился птеранодон — прототип одноместного аппарата для спуска с орбиты. По сути, защитный костюм с регенератором кислорода, рассчитанный на сорок восемь часов ада. К нему прилагалась система магнитной стыковки и компактный парашют. Чудо, как все это уместилось в двух больших, но невзрачных чемоданах.

Прообразом для птеранодона послужили не столько птеродактили, сколько летяги. Другими словами, в нем больше от белки, чем от динозавра.

По современным представлениям, птеродактили, в отличие от белок-летяг, были способны к настоящему полету. Мне сложно угнаться за научной картиной — она меняется каждые лет десять, — но на данный момент принято считать, что крылатые динозавры умели летать по-настоящему. А белки-летяги, в отличие от птиц или летучих мышей, лишь планируют с дерева на дерево при помощи патагиума — покрытой мехом кожной перепонки, которая похожа на парашют и тянется от запястья до щиколотки. Мой птеранодон был сделан из какого-то современного синтетика, и оставалось лишь вверить свою жизнь в руки тех, кто его выбрал и создал.

Я надела костюм. Он автоматически загерметизировался и выровнял давление. Воздух медленно шипел на пороге слышимости. Теперь я изолирована от внешней атмосферы. Нейтрализаторы углекислого газа рассчитаны на сорок восемь часов. Странно: именно в тот момент я вспомнила тренировки с таким же снаряжением. Прыжок с реактивного самолета, летящего на большой высоте, и планирование к земле сквозь бурю… Черт возьми, во что я ввязалась?

Так странно, что воспоминания всплывают именно тогда, когда в них возникает нужда. Маленькое чудо.

Выбраться со станции живой — тоже чудо. Меня позабавило, что часть моего разума пытается еще и делать ставки на исход спуска. Я беспечно пожала плечами и потащила пятьдесят обманок к воздушному шлюзу грузового отсека.

Неплохой способ умереть.

Прямо перед тем, как я успела нажать последнюю кнопку, меня посетила жуткая мысль. Если моим нанимателям нужна информация из головы отца Торреса, им придется доставить меня на землю. Но что, если эта информация им без надобности? Что, если им нужна только его смерть?