Ларри Нивен – Айс-Вегас (страница 7)
Он был достаточно широким для ремонтных ботов, но я надеялась, что мне они не встретятся.
Как рассмешить Бога?
Рассказать ему о своих планах.
Препятствие явилось в форме бота-ремонтника. Модель «Яскава-17». Двенадцать килограммов. Сверкающий стальной корпус в форме черепахи, покрытый синтетической тканью наподобие денима. Размером с мою грудь, бот был оснащен замысловатыми металлическими конечностями, которые при необходимости выдвигались и втягивались обратно.
Щупальца молниеносно метнулись ко мне. Опасность прекрасно помогает сконцентрироваться, и я вновь почувствовала себя прежней.
С субъективным восприятием скорости — феноменом психологического искажения времени — сталкиваются почти все, обычно в состоянии паники.
Ты не становишься быстрее, но восприятие ускоряется, а при должной тренировке и вовсе начинает казаться, будто на принятие решений у тебя вечность.
Бота создавали по военным стандартам, и предназначался он как для ремонта в неблагоприятных условиях, так и для защиты от противоботного оружия и мобильных единиц. Он умел обороняться и от людей, и от ботов-диверсантов. Весьма неплохая система защиты. Но если заблокировать высшие функции, его реакции сводятся всего к нескольким шаблонам.
Оставалось лишь вспомнить предоставленные спецификации. На этой платформе активно использовались пять видов ремонтных ботов, и у каждого свои слабости. У этого высшие функции защищены от удара, но уязвимы к электрической перегрузке. В рукояти моего ножа скрывался конденсатор — устройство наподобие тазера, которое можно использовать как для захвата цели, так и для убийства. Кончик лезвия был достаточно тонким, чтобы проскользнуть в щель у основания глазного стебля. Я разрядила конденсатор. С пронзительным треском и громким хлопком пятьдесят тысяч вольт выжгли высшие цепи бота.
Он завопил. Нет, не вслух и не так, как кричит от боли или страха живое существо. Бот испустил электронное гудение, от которого у меня заныли пломбы. Вопль будто рикошетил от металлических стен по всему туннелю, пока не начало казаться, что у меня поджариваются волоски на руке. Бот дергался и трясся, размахивая похожими на кабели конечностями. Одна рассекла мне левую щеку сквозь маску и промелькнула в неприятной близости от глаза.
Наконец огоньки на его подбрюшье ярко вспыхнули и погасли, будто внутри запустились все программы разом.
А следом… случилась катастрофа.
Я никогда не узнаю, намеренная ли это была тактика или следствие внутренних повреждений, но в туннеле замигал предупреждающий сигнал: «Аварийный продув».
Вот черт!
Я услышала и увидела, как открылась внутренняя панель, а затем ощутила, как следом отодвигается внешняя стена. Раздался хлопок, и воздух с шумом устремился наружу.
Мне хотелось задержать дыхание, но я знала, что это еще опаснее. Воздух в легких начнет расширяться, а отсюда напрашивается следующий вопрос: что убьет меня раньше? Легкие, раздувшиеся при нулевом давлении, или удушье?
Хуже того, вернулось смятение. Разрозненные мысли теснились, давили одна на другую в темнеющем, сужающемся коридоре сознания. Ощущение замедления времени стало острее: казалось, будто оно вовсе остановило ход. Я смотрела на открытый двустворчатый люк — расстояние между створками не превышало моей ладони, — и видела собственную смерть.
Звезды. Такие яркие. Такие прекрасные, хоть я и знала, что уже через несколько секунд у меня закипят слезы. Впервые я оказалась в такой близости к этим первозданным актам творения. Мимолетные искорки в бесконечной ночи, иллюзия надежды перед наступлением тьмы. Зов пустоты, или l'appel du vide, как говорят французы.
Я могу просто сдаться. Оттолкнуться и полететь вперед. Покончить со всем…
Нет.
Телу хочется жить, даже если разум не до конца понимает зачем. Возьмите человека, страдающего от тяжелейшей депрессии и суицидальных мыслей, и засуньте его голову в ведро с водой — даже он будет бороться за жизнь. Этот базовый животный инстинкт спас меня, будто запрограммированный переключатель вдруг замкнул цепь самой жизни.
К черту смерть. Мне хотелось жить.
Я схватила ремонтного бота, который еще дергался, уперлась, перевернула его и прижала к дыре. По его бокам вздулись пузыри — емкости с герметиком на случай метеоритных пробоин. Пошарив в сумке, я нашла портативный дыхательный аппарат размером не больше сигары. Одновременно сунула его в рот и принялась бить ножом по пузырям бота, пока один из них не лопнул. Наружу хлынула белая струя, и туннель начал заполняться пеной. Я руками размазывала пену везде, где бот не закрыл пробоину. К моему облегчению пена будто понимала, что мне нужно: расширялась, цеплялась за стены, запечатывала вакуум. Бледная, мыльная масса быстро затвердевала, как и положено эпоксидным ремонтным пенам.
Где-то в далеком центре управления зазвенела сигнализация. Неизвестно, сколько времени оставалось до проверки, однако вышедший из строя бот-ремонтник вкупе с двадцатисекундной утечкой воздуха указывал скорее на механическую неисправность, чем на попытку вторжения.
Я не стала глушить сигнал, а решила, наоборот, его размножить. Клонировать. Такую необходимость предусмотрели заранее. Пара нажатий на моем ключе, и процесс запущен. Если все сработает, то аналогичные сигналы о «разгерметизации» начнут поступать с каждого датчика на протяжении трех километров сервисных туннелей. Чтобы отключить датчики и разобраться в причинах, потребуется много времени… По крайней мере, я на это надеялась. Но если служба безопасности следит за манометрами, то поймет, что утечки больше нет. Панику это не вызовет, но любопытство точно разожжет. В космосе можно умереть по массе причин, и недостаток любопытства — безусловно, одна из них. Они займутся проверкой, но действовать будут методично. Если я не поддамся панике, мне ничего не грозит.
Какое-то время я парила в невесомости, пытаясь сориентироваться.
Наконец я обогнула ремонтного бота. Его конечности все еще подрагивали, как у полураздавленного жука. Звук мало-помалу возвращался, бот почти механически поскуливал, и так я поняла, что туннель снова заполняется воздухом.
Проплыв вперед, я обнаружила панели доступа c S22 по S26. Я взломала замок на S27, открыла ее и стала ждать.
Вскоре показался человек-охранник. Он подтягивался по кабелю, натянутому между рядом поручней.
Смерть стала для него полной неожиданностью. С внезапной и сокрушительной силой я схватила его за челюсть и вогнала нож в передний родничковый шов на темени. Прежде чем вынуть нож, дождалась, пока перестанет биться сердце. Кровавые брызги в невесомости — это, конечно, красиво, но неаккуратно.
В конце коридора, всего в нескольких метрах, находилась запечатанная дверь. Я обманула биометрический замок, приложив ладонь мертвого охранника, а затем заглянула в окошко в середине двери. Конструкция монолитная, сваренная наглухо, никаким ключом такую камеру не открыть. У квадратного прозрачного окошка из оксинитрида алюминия, достаточно большого, чтобы через него передавать пищу, воду, мусор и отходы жизнедеятельности, имелся хитроумный замок. Я взяла с собой подходящие инструменты. Но пока в них нет нужды.
Внешние края камеры стояли на рельсах: вся конструкция напоминала лифт, встроенный в одну из «спиц» колеса станции. При необходимости камера могла перемещаться от центра к периферии. Очевидного способа выбраться из нее или попасть в нее, не демонтируя половину конструкции, я не нашла. Но через окошко можно заглянуть внутрь. Вдоль нижнего края шли шесть отверстий шириной с мизинец — для передачи звука.
В камере с мягкой обивкой парил мужчина в набедренной повязке. Бледный, дородный, обрюзгший. Стены были забрызганы нечистотами.
— Здравствуйте, отец Торрес. Розовый бутон.
Он перекувырнулся, как покалеченный тритон, и сумел повернуться ко мне лицом.
— Кто?
— Вы знаете.
Отец Торрес продолжал барахтаться, и его нога оказалась рядом со стеной. Он оттолкнулся и уставился на меня.
— Это ты?
— Да. Паук.
— Ты пришла, чтобы меня убить?
— Если захотите.
Пауза.
— Тогда… зачем?
— Меня прислали наши общие друзья. Мой гонорар оплачен. Это все, что вам нужно знать.
Отец Торрес заметно расслабился.
— Я тебе верю.
— Хорошо, — сказала я. — Но боюсь, у нас мало времени.
— Что тебе нужно?
— Во-первых… что тут происходит?
Я неопределенно повела рукой. Мысли все еще ворочались медленнее обычного. Неприятно видеть воочию то, о чем раньше только догадывалась. Информации не хватало.
— Меня похитили. Я летел домой, и такси… Помню странный запах, а потом очнулся здесь. Не помню, как давно. Ты знаешь?
— Вы пропали двести семьдесят дней назад.
Он тут же сник.
— Всего-то? Я думал, прошло уже несколько лет. Сюда меня доставили в течение недели. Кажется. Если бы меня побрили сразу, я бы и этого не знал. Иногда меня бреют и подстригают ногти – я вижу это, когда просыпаюсь. Думаю, это делают, чтобы я не мог следить за временем. Я пытался отмечать на стенах приемы пищи, но, наверное, меня кормят с разными интервалами. Точно не знаю. — Он умолк, будто ему в голову вдруг пришла жуткая мысль. — Ты настоящая?
Бедняга.
— Настоящая. — Я вложила в это слово всю силу, на какую способна.
Его налитые кровью, мутные серые глаза впились в мои. Наконец он кивнул.