Лариса Володина – Яблоко для дьявола (страница 29)

– Ученые?

– Это самые невинные из шарлатанов. Они, по крайней мере, следуют законам логики, забывая, что гении, благодаря которым они существуют как вид «человек ученый», открывали законы мира, отвергая логику как таковую.

–Тогда кто же?

– Я. Мои дети, которых я посылал к людям не однажды.

– Религия?

– Пища для обманутых. Надежда на счастье, еще более призрачная, чем само счастье. Цель человека – достижение высшего мира, где он обретет покой и блаженство, нирвану, как у вас любят говорить – распадается в конечном счете на более мелкие, реальные цели. Потому что духовный мир отделен от физического мира непреодолимой преградой, и эта преграда – смерть.

Никто не хочет думать о ней, как и о том, что существует за нею. Психиатры хорошо знают это свойство психики. Блокировка невозможного, сосредоточение на реальном – основа психологии нормального с точки зрения человеческого сообщества, индивидуума. Превышение пределов нормального есть фанатизм и безумие. Христос безумен, потому что вознесся, а его последователи еще более безумны, потому что поверили. Еще и сейчас многие люди сходят с ума, повстречавшись с иррациональным и не находя ему место в логической системе ценностей.

– Но есть же что-то реальное в твоем обмане, за что можно ухватиться?

– Все реально, деточка. Обман реален, он лишь украшение правды. Дети часто бывают обманутыми, потому что видят мир истин не таким, каким его видят взрослые. Но это не значит, что истины не верны, это лишь искаженное их восприятие. Человеку лучше оставаться ребенком, пока он не покинет вселенную. Он придет в вечность ребенком, и там уже, освободившись от иллюзий, решит, способен ли он включиться в гонку за любовью, за счастьем, за мечтой, или предпочитает тихо умереть в дороге.

– А другие альтернативы?

– Остаться в мире, который родил его. На обочине дороги много таких миров. Они медленно тлеют, чтобы когда-нибудь тихо умереть. Это будет настоящая смерть, девочка, без воскресения, от которой не просыпаются.

– Значит, все-таки, смерть существует.

– Конечно. Это не мое изобретение. Если хочешь знать, я даже не знаю, чье это изобретение. У нас договор, и я использую ее механизмы, чтобы программировать реалии того или иного мира. Это кажется жестоким, но это прежде всего, необходимо, чтобы сохранить мир от регресса, потому что замкнутая система склонна к регрессу, если постоянно не обновляется. У нее совершенно нет склонности к прогрессу из-за накопления продуктов разложения.

– Это что-то из биологии или физики. Это наука, а не религия.

– Религия и наука – искусственные мировоззрения. Ты должна понимать, что реальное видение мира объединяет их в единое мировоззрение, в котором есть ответы на все вопросы. К сожалению, как я уже сказал, замкнутые системы имеют склонность к регрессу. Разделение науки и религии – один из его признаков.

– А еще какие?

– Накопление продуктов разложения.

– Умирающие души?

– Испорченные души, загнивающие изнутри. Ад – отстойник гнилого, разлагающегося материала, не пригодного для дальнейшего использования. Как и все отбросы, он имеет тенденцию заражать здоровый материал тленом, разлагая его, привлекая всевозможными способами. Живущие в отстойнике ненавидят тех, кто живет в чистоте, соблюдая гигиену. Они предпочитают пусть вонючую, но парчу, пусть прогнившее, но вино, пусть распутную, но самую красивую женщину.

Они смеются над чистоплюями и правдолюбцами, а еще больше – над добряками и мечтателями. Они бедны, голодны и больны, но, что хуже всего, они, как правило, несчастны и одиноки. Их никто не понимает, над ними все смеются, у них нет денег, чтоб оплатить хороший обед или заказать молебен. Они молятся Богу, которого никогда не видели, даже не умея как следует читать.

Этот неграмотный, наивный, бедный, несчастный человек имеет в себе больше мужества, чем уверенный, богатый и счастливый. Потому что он живет, каждый день борется за жизнь, рожает детей и все еще надеется вывести их в люди. Он не боится выходить на улицу в мороз без шапки и сгореть на солнце. Его добро, его внутренняя сила сродни пловцу, несущемуся на дощечке в бушующем море. Он надеется на чудо, и будет надеяться, пока не закроет глаза.

Если его не засосет в болото и гниль – он мой. Он боец, солдат, которого я жду. Он пойдет со мной по моей дороге. Он закален, не испугается ее ужасов, ее темпа, страдания, любви, которую может встретить и потерять.

Этот человек – тот, ради которого я создал человеческий род. Он тот, кого я ищу, кого так долго взращиваю. Меня не волнуют его грехи, если его внутренний свет не замутнен ничем, а, значит, он осудил себя строже, чем осудил бы его я.

Это целостное существо, эта душа, это сокровище сможет стать моим другом, моим братом, таким, как я. Он сможет стать богом.

Глава вторая. Дети Сатаны

Часть 1. Рождество

– Прекрасный голубой шарик, – сказал голос. – Земля.

Я открыла глаза, но ничего не увидела, кроме жемчужно-серой промежуточной ткани, в которую укутаны все миры.

– Кто здесь?

– Это всего лишь я.

– Мы только виделись вчера.

– Ну и что с того? – Сатана протянул ладонь. – Иди сюда.

В жемчужном свете, словно в молоке, плавали образы и предметы.

– Садись сюда, на диван. – Руки подняли меня и усадили на что-то мягкое и теплое. – Сплошная синтетика, ничего натурального. Сейчас полно таких вещей – научились делать.

Когда глаза немного привыкли, я поняла, что сижу на маленьком низком диване, покрытом пушистым белым покрывалом, в центре круглого светлого зала. Подобрав ноги, я повернулась на голос, раздававшийся из дальней его части.

Там стояла огромная ель, тёмно-зелёная, пушистая, с крупными шишками. Рядом с деревом расположился Сатана. Голенища его высоких белых сапог и рукава расстегнутого белого пиджака, под которым сияла рубашка того же цвета. украшала тонкая серебряная вышивка. Лицо скрывалось под упавшими на лоб снежными волосами. Он стоял над большими коробами, очевидно, намереваясь наряжать елку.

– А почему бы и нет? – ответил он вопросом на мое удивление. –Рождество все-таки.

– Ты что же, собираешься праздновать Рождество?

– А почему бы мне не праздновать его? – В его ответе сквозила ирония. – Посмотри, какая ель. Она настоящая, к тому же в кадке. Когда праздники закончатся, ее вернут туда же, где она росла. – Он усмехнулся. – Представь себе – ель, побывавшая в аду. Кто-то смог бы заработать неплохие деньги. Правда, даже ей, привыкшей к морозам, здесь холодно. Она могла погибнуть, если бы я не поместил ее в капсулу. Видишь?

Вокруг ели мерцал слабый свет.

– Собираешься наряжать елку?

– Конечно, как же без этого. Один шарик уже есть, – ответил он и добавил: – Прекрасный голубой шарик – Земля. – Шарик засиял у него на ладони. – Мы пристроим его вместе с бантом, фиолетовым бантом. – Бледное лицо выплыло из жемчужного тумана, и на меня в упор уставились сияющие глаза. – Кажется, земные психиатры считают фиолетовый цветом безумия. Очень кстати, в сочетании с черным и багровым, которым окутана твоя планета.

– И синим, по-видимому.

– Цветом смерти? – Он не согласился и не возразил. Просто прицепил шарик с помощью банта к пушистой ветке. Потом, словно фокусник, достал откуда-то букет синих полевых цветов. – Новинка сезона! Теперь елки украшают живыми цветами!

Он прикрепил букет к ветке с помощью золотистого банта и отошел, любуясь.

– Вот астры. – Он достал пушистые желтые цветы. – Вот пионы. – Большие сиреневые чашечки он отрезал вместе с частью стебля. Каждый цветок, скреплённый бантом того же цвета, находил свое место на елке. – А вот прекрасные красные розы. – Он отошел, любуясь, как полураспустившиеся бутоны цвета крови соседствуют с пионами. – А вот и гвоздики. Они подходят более всего, у них так много оттенков.

Он достал из коробки охапку цветов.

– Вот белые. – Он соединил несколько пушистых белых цветов и поставил их головками вверх так, что они казались частью елки. – Голубые… Что они, синьку добавляют в воду, что ли? Вот лимонные. А эти пестрые. И еще вот эти, с сиреневыми полосками на листиках.

Елка превратилась в огромный букет. Честно говоря, она выглядела великолепно. На строгой темной зелени цветы сияли как драгоценные камни.

– Теперь гирлянды. Не хочешь помочь мне? – Он протянул мне полные пригоршни миров. – Вот белый карлик, и желтый, двойная звезда, а вот и голубая. А здесь планеты. Посмотри, какие краски.

– Нет, – ответила я, пряча руки.

– Лентяйка! – проворчал он. – Ленишься наряжать елку! Посмотрите на нее, улеглась на диване и даже не желает помочь мне.

Он стал вешать на елку мерцающие шары, отчего она приобрела почти невыносимую красоту.

Эта елка до сих пор стоит у меня перед глазами. Я вижу, как сияют разноцветные огни чужих миров, слышу дурманящий запах цветов, смешанный с запахом земли и смолы, и ощущаю странную щемящую боль. Отчего не ужас? Почему не отвращение? Никогда еще мне не доводилось видеть такой прекрасной елки и, наверное, никогда я больше не увижу. Елка стала миром, вселенной, олицетворением той же совершенной красоты, которая венчает идеальное – ничего наносного, вульгарного, лишнего.

Сатана закончил наряжать елку и сел рядом со мной на диван, какие-то тени убрали комнату. С трудом оторвавшись от завораживающего зрелища,