Лариса Володина – Яблоко для дьявола (страница 28)

Отец только молча кивал, и прозрачные слезы стояли у него в глазах.

– Ну наконец-то!

Высокий смеющийся ангел с сияющим лицом, в белом переднике, весь измазанный тестом, показался из-за огромного дерева.

– Здравствуй, Томас! – сказал он ласково. – Здравствуй, Николас! – Он приветствовал их, как старых друзей. – Я, знаете ли, решил научиться печь хлеб. – Он смахнул кусочек теста с кончика носа. – Но только вымазался весь! – добавил он, стирая тесто с ладоней.

Он лучился такой теплотой и приязнью, такой непридуманной радостью, что мои спутники совсем оттаяли. Они потянулись к ангелу, как дети, позабыв о своих невзгодах и страшной дороге, которую им пришлось пройти.

– Пойдемте, вас уже давно ждут.

Они ушли вместе с ангелом.

– Вот и хорошо. – Я с удивлением увидела ангела рядом с собой. Он сидел на широкой белой скамье у продолговатого стола, который стоял под деревом. – Я постоянно им нужен то тут, то там. Они привыкли, что я раздваиваюсь, в общем, множусь, и не обращают на это внимания.

Подошла девочка.

– Распорядитель, ты нужен мне.

– Конечно, конечно, – ответил ангел, и часть его ушла с девочкой.

– Как же мне иначе поспеть везде? – рассмеялся он, видя мое недоумение. – Иди, садись рядом. – Когда я уселась, он внимательно посмотрел на меня, и его смешливое лицо стало на мгновение серьезным

и суровым. – Ты похорошела.

– Да уж, – потупилась я. – Постарела.

– Глупости, – отмахнулся он. – Посиди, я сейчас.

Через мгновение он вернулся, неся глиняный кувшин с молоком и два треугольника хлеба, белого и черного. Девочка поставила передо мной небольшую чашечку с медом и убежала.

– Кушай, – сказал ангел, разглядывая меня.

– Но сейчас пост.

– Здесь не бывает поста.

– А ты?

Он покачал головой.

– Нельзя есть из чужой миски. Все, что в ней – твое.

Я стала разламывать теплый душистый хлеб, макая кусочки в мед и запивая молоком.

– Они называют этот город Городом Весельчаков, – говорил ангел, с удовольствием глядя, как я ем. – Это очень древний род. И прекрасный. Добряки и миротворцы.

– А юноша и его отец?

Ангел кивнул в сторону зеленой поляны, где за большим круглым столом множество людей, смеясь, угощали пришельцев.

– Это их семья. Теперь они дома.

– Тут осталось немножко меда. – Я набрала на палец золотую жидкость. – Хочешь?

Ангел рассмеялся.

– Не мед сладок, а палец, что его подает, – и проглотив, добавил: – Не молоко в кувшине, а губы, что его касались, не хлеб, а руки, что его разламывали.

Потом он съел все, что я ему оставила. Ангел отвел меня за город на зеленый луг.

– Поспи немножко, – улыбнулся он и уложил мою голову себе на колени.

Небо потемнело, пошел тёплый сладкий дождь. Я подставила язык и проглотила тяжелую каплю. Дождь перестал так же неожиданно, как и начался. Ангел молчал, осторожно гладя мои волосы. Золотая паутинка запуталась в моих ресницах, и ее прикосновение вызвало у меня слезы.

Почему? Почему я не могу остаться?

Комментарий к первой главе.

– О чем поговорим, ребенок?

– О поднебесье.

– Тебе нужна система? Так ее нет, системы. Кто попытается искать систему в божественном провидении, только разобьет себе голову.

Человеку с логикой нечего подниматься в небеса. Здесь нет космических кораблей, электричества, и никто не платит за стоянку автомобиля. Здесь нет шума больших городов. Здесь даже трава не растет в общепринятом смысле. Она не растет, а живет. Здесь все живо, ничего не мертво, и у каждой жизни есть свой уголок, свое место.

Музыкальная симфония, которую я написал так давно для этой вселенной, все еще звучит, и у каждой жизни есть партия в этой симфонии, или хотя бы нота. Ты хочешь записать ее на нотную бумагу, облечь звуки в знаки, а знаки расположить на листе в строгой последовательности? Хочешь обозреть всю безумную фантазию творца? Изволь, но не обессудь, если тебе не понравится звучание – ведь прежде, чем записать, тебе придется услышать.

Мелодия не стара. Оркестр устал. Инструменты поизносились за миллиарды долгих лет, ведь они играли без перерыва. Да и музыканты постарели. Они уже на так восторженны, какими были вначале. В их чувствах больше грусти, чем надежды. Когда они были молоды, они мечтали о славе. Они мечтали, что Творец, то есть я, сочинитель этой симфонии, похвалит их и, может быть, другие миры, услышав, как они играют, захотят присоединиться к ним.

Но время, которое, как ни странно, существует и здесь, сыграло с ними злую шутку. Оно всегда так поступает с мечтателями, редко щадит их сердца, надрывающиеся в погоне за счастьем. Время обошлось жестоко не только с ними, но и со мной. Я стал старше всего на мгновение, но за это мгновение пришла жизнь целой вселенной, места, которое ты считаешь своим домом.

А ты знаешь, что у человека нет дома?

Он начал свою жизнь на окраине вселенной, прошел эту самую вселенную вдоль и поперек, освоил и забросил все обитаемые миры, задержавшись на какое-то мгновение в самых прекрасных, самых любимых. Он оседал, как песок в почках, в утробе вселенной, пускал корни, строил города, но часть его все же стремилась вперед, гонимая странным упорством, глупой жаждой к чудесам.

Человек был прекрасен и безобразен с точки зрения канонов красоты, он носил панцири, перепонки, петушиные гребни, в его крови поочередно преобладали медь, цинк, железо, серебро, золото, она не всегда была такой жидкой, как сейчас у тебя. Его глаза, конечности, половые органы, способы размножения, питания, сна и смерти подвергались фантастической метаморфозе. Он всегда выживал, всегда изменялся. Он жил в космосе и был космосом, потому что вселенная, в сущности, и создавалась под него.

В других вселенных все иначе, было иначе и будет иначе. Они – всего лишь клетки огромного океана, который я создал. И в этом океане много рыбы, кораллов, растений и живых существ. Так-то, ребенок.

Что-то я отвлекся. Мы говорили о поднебесье. По сути слова, поднебесье – то, что выше неба, или за ним. На самом деле в слове нет никакого смысла, как и в большинстве слов, придуманных людьми для определения понятий, которые они не понимают.

Твоя вселенная – всего лишь один из нижних миров, как я сказал, клеточка. Поднебесье – высший мир по отношению к физическому, но все же низший из духовных миров. Ад, рай, чистилище, их уровни, жители, законы, по которым они живут сами и заставляют жить человека, только начало долгого пути наверх. И этот путь грандиознее, чем путь пешего паломника в Мекку или священный город. Паломнику может потребоваться целая жизнь, чтобы дойти, не используя современные средства передвижения, до предмета своего поклонения, у него может не стать сил, чтобы вернутся обратно домой.

В духовных мирах жизнь – это и есть дорога вверх, к мечте, к идеалу, и у нее нет конца. Человек – паломник, идущий ко мне, я – паломник, идущий к своему богу. Ни человек, ни я, ни мои братья, ни многообразные миры, лежащие за пределами Сообщества, членом которого я состою от своего рождения – никто не может сказать, где он, этот предел.

Но он существует. То, что сотворило нас, не допускало и не допускает движения по кругу, потому что движение по кругу – это смерть. Доктрина вечного, проповедуемого твоим народом, абсурдна. Движение по кругу —вечный застой, ведущий к вырождению.

Мир жизни – это векторный мир, идущий в одном направлении, постоянно убыстряющий темп. Тот, то не выдерживает темпа, сходит с дистанции. Его товарищи хоронят его у дороги, на мгновение останавливаются и снова бегут вперед. Они создают новые миры и рождают детей, которые, в свою очередь, создают свои миры и своих детей. Умирая и воскресая, мы, вечная раса, созданная неизвестно кем, несемся к неизвестной нам цели, надеясь и любя эту надежду.

Мы не знаем, кто мы. Но мы – не боги, как думает человек. Мы можем быть богами для миров и существ, которых мы создаем, это так, но у нас нет времени, чтобы посвятить им свою жизнь, понимаешь, девочка? Мы слишком заняты поиском своей мечты, чтобы суметь до конца посвятить себя реализации мечты своих детей и своих творений.

Мы очень эгоистичны, но не потому, что черствы. Мы тоже умеем любить, и делаем это отчаянно, порой безнадежно. Но всегда самоотверженно. В любви мы более искренни, честны и порядочны, чем люди. И все же мы эгоистичны, потому что по своей природе одиноки.

Мы не стадо, бегущее на водопой. Каждый из нас, и мы это знаем,

в какое-то мгновение может стать богом для всех остальных. Тем, кто подомнет под себя силу всех родов, мчащихся к мечте, кто своей силой поддержит умирающих, не давая им упасть, кто доведет всех нас до цели. Мы склонимся перед ним, потому что любим его, неродившегося, больше,

чем себя, больше, чем всех своих детей, чем все, созданное нами.

– Но этот бог, которого вы ждете, не будет тем, кто создал вас.

– Нет, конечно. Это форма лидерства, и еще – сила, которой нет у нас всех, вместе взятых.

Не надо проецировать это на человеческий мир. Человек есть часть духовного, но это духовное полностью освобождается только когда душа возвращается в поднебесье. Человеку приходится включаться в общий темп, общее движение, которое, как я тебе уже говорил, векторное движение.

Ему приходится заново познавать законы вечности, потому что он рождается с законами, которые ему вдолбили на Земле.