Лариса Володина – Яблоко для дьявола (страница 24)

Мы подошли к светящемуся бледно-зеленому сооружению в форме треугольника. Даже этот свет доставил мне радость, которая так же быстро улетучилась. Это место медленно высасывало жизнь. Яд, разлитый вокруг, заползал в душу и убивал ее.

Внутри здания кипела работа. Собратья человека-ящерицы разбрасывали вокруг внешних стен тонкую сеть из серебристого материала. Маленькими ведерцами они черпали из стоящего в центре здания сосуда бледно-золотистую жижу и выплескивать ее на сеть. Кусочки света сияли, как звезды. В темноте слышался писк, визг, клекот, бормотание. Существа всех размеров, яркие, бледные, абсолютно черные, невидимые, набрасывались на сеть, поглощая свет – их пищу. Там, где они касались сети, даже серебристые нити темнели и становились невидимыми.

Люди-ящерицы трудились, не покладая рук, откинув широкие капюшоны, но я даже думать забыла заглянуть в их лица. Сквозь сковавший меня ужас от зрелища этого невероятного кормления, пробивалось другое чувство. Именно это чувство, думаю, заставляло моего спутника и его друзей находиться в таком чудовищном месте, кормить и заботиться об этих несчастных умирающих существах. Жалость.

Убыстряя темп, мелькали маленькие ведерца, мчались в развивающихся одеждах люди-ящерицы, визжали, пищали, стучали изогнутыми когтями, остатками пальцев существа-призраки. Я не могла этого больше вынести. Размазывая слезы, я рванулась к сосуду в надежде найти ведро и помочь моим странным новым знакомым кормить этот зверинец.

Один из зеленых плащей оторвался от своего занятия и остановил меня.

– Не надо, – сказал он. – Тебе нельзя этого делать. Они сразу почувствуют тебя.

Оглушенная, сраженная, обессиленная, я отступила.

Постепенно сосуд в центре здания опустел, сетка тоже опустела, толпа схлынула. Кормление закончилось. Медленно, устало, сеть втянули внутрь. Она стала совершенно черной. Вздохи, накинутые капюшоны – в здании шла уборка. Мой спутник подошел к мне, такой же усталый и вымотанный, как и остальные.

– Бог дает нам немного пищи для них, – вздохнул он. – Пойдем, нам нужно идти дальше.

И молча пошел вперед.

Я не двинулась с места. То, что душило меня, рвалось наружу в одном-единственном слове, и я закричала его, пугая глупых беззащитных тварей.

– Почему? – кричала я. – Почему? – Я не могла даже плакать, боль сжигала слезы. – Почему Отец допускает это?

– Это просто невероятно! – вспылил человек-ящерица. – До чего Он разбаловал тебя! Сколько раз я спрашивал Его, почему Он допускает, чтобы ты так вела себя. Он все время отвечает только одно: «Потому что я люблю ее».

– Послушай, – заговорила я с отчаянием. – Мы говорим с тобой об этом месте. Я никогда еще не видела ничего более чудовищного, более невероятного. Я хочу понять, почему оно существует. Я никого не хочу обидеть. Только хочу понять. Здесь такая безысходность, безнадежность, смерть.

– Это и есть смерть, – ответил он устало. – Смерть души.

То, что не должно существовать, но существует. Нет никого из живущих в аду, кто бы не страшился этого места, кто не думал бы о нем с ужасом. Это – смерть сознания, гниение, переходящее в ничто.

Мы тем временем подошли к другому зданию, прямоугольному, длинному, со множеством дверей. Мы уже стояли в широком коридоре, когда одна из дверей открылась, и кого-то втолкнули внутрь. Мой спутник остановился около свалившегося на пол человеческого существа. От толчка сочленения рассыпались, превратившись в кучу костей. Существо стало собирать само себя. Вероятно, оно уже давно забыло, как выглядело вначале, потому что складывалось, не сообразуясь с принципами человеческой анатомии, а как придется. В результате получилось нечто, передвигающееся на четырех конечностях, без головы.

– Вы не видели мою голову? – спрашивало существо.

Я отступила, а человек с жалостью наклонился над ним и осторожно подтолкнул к выходу.

– Когда-то они были людьми, – говорил он. – Может быть, воинами, или царями, или полководцами. Сильными, веселыми, полными жизни, чувств и желаний. Потом в один момент в душе появилась пустота, червоточина. Они перестали отличать добро от зла, свет от тьмы. Они стали безразличны к своим словам и поступкам, безжалостны к тем, кого любили или ненавидели. Это произошло незаметно, так же незаметно, как приходит любовь – проснувшись однажды утром, вдруг осознаешь, что она здесь, с тобой, что она наполнила твою душу светом. Так и они однажды, проснувшись, ощущают пустоту внутри. Безразличие – первый признак умирания души.

Мы пошли вглубь здания и остановились у широкой серебристой ленты, которая спускалась сверху.

– Для приговоренных к смерти, – пояснил мой спутник.

Когда мы стали подниматься по ленте, мимо нас вниз пронеслось что-то живое и вопящее. Верх ленты упирался в ворота. Человек поднял посох, и ворота открылись.

Привычный бледный свет ада показался мне невероятно ярким. Когда ворота за нами закрылись, человек-ящерица достал из складок плаща серебристую фольгу и развернул ее у моих ног. Без возражений я встала на нее. Ударила молния, и я стала собой. Путешествие закончилось.

Но мне все еще хотелось получить ответ на свой вопрос.

– Безнадежность – всего лишь слово, – отозвался Отец. – Тебе кажется, что ты забыла главное слово, характеризующее это место.

Но ты будешь неправа, даже если вспомнишь его. Словом не выразить сути. Ее не выразить и несколькими словами, потому что это всего лишь слова. Они могут отразить фактуру вещи, но не ее содержание. Ты все еще хочешь знать, почему?

– Да. Почему ты не сожжешь, не уничтожишь это место?

– А почему человек не может сжечь свои испражнения? Он не может их уничтожить иначе, как зарыв в землю, чтоб они сгнили, распались, превратились в ничто. Ты все еще хочешь продолжить этот разговор?

– Не знаю, – ответила я, переходя от жалости к отвращению.

– В этом нет моей вины, – продолжал Он, – в том, что этот мир умирает. И я не собираюсь превращаться в уборщика кала и испражнений за ним.

Человеческие души похожи на рыбу, живущую в верхней части моря. Смотри. Верхний слой самый теплый, он располагается ближе всего к поверхности. Потом идет средний, потом нижний, потом бездна, омут.

Вот рыба, живущая в верхнем, освещенном солнцем, слое моря. Приходит время, и она, переродившись, учится дышать воздухом, и, умерев, рождается новым существом, для которого открывается необозримый простор суши. Но случается так, что она, умирая, опускается ниже. Тогда ее может съесть другая рыба. Но в первой рыбе живет какая-то отрава, яд, не давший ей возможности подняться над водой. Поэтому через некоторое время рыба из среднего яруса тоже умирает, попадая в нижний ярус, где ее съедает другая рыба. Та, в свою очередь, отравленная, тоже скоро умирает, опускаясь в бездну, на самое дно. Умершую рыбу из верхнего яруса может никто и не съесть, тогда она сама медленно опускается на дно.

Таким образом, рано или поздно это происходит – ее энергия, одна или с другими рыбами, которые ее поглощали, опускается на дно и здесь начинает разлагаться. Она превращается в ничто, гниль, тяжелый мертвый газ, какой-нибудь сероводород, который стелется по дну, убивая все живое. Этот газ будет накапливаться, его будет становиться все больше и больше. Даже во времена сильных наводнений, затопляющих сушу, этот газ остается на дне. Только в конце мира, когда солнце сожжет все, высушит море – только тогда смерть сольется со смертью, станет частью ее. Понимаешь? Человеческие испражнения – это продукт гниения, происходящий в организме. Если процесса гниения не будет, организм не будет получать энергию, необходимую ему для жизни, которая выделяется из продуктов распада пищи. Прекратится процесс гниения – прекратится жизнь. А если прекратится жизнь, рыба никогда не сможет выбраться на сушу.

Если исчезнет плохое, исчезнет и хорошее, исчезнет тьма – исчезнет и свет. Душа человеческая не сможет совершенствоваться, стремиться в лучший мир, к солнцу, на небеса, если прекратить этот процесс гниения, который является частью жизни.

Сейчас концентрация мертвого газа на дне моря достигает критического уровня, поэтому вся рыба должна поспешить выйти на сушу.

– Но что будет, когда откроются ворота ада?

– Сатана не откроет Кладбище, иначе все живущее погибнет. Он боится этого не меньше всех остальных. Именно поэтому он наполняет себя чувствами, событиями, знаниями, стараясь сберечь себя как личность.

Послушай, дитя. Истина горька, очень горька. Она как румяный пирог. Ты откусываешь кусок, а начинка горькая. Но ты уже проглотила ее, и теперь всегда будешь всегда ощущать эту горечь. Мир не таков, каким люди себе его придумали. У них недостаточно для этого воображения. И тот мир, который тебе открылся – реальный, истинный мир – навсегда останется с тобой.

И когда на улице ты будешь замечать человека с признаками разложения души, ты будешь ощущать вкус горького пирога, видеть Кладбище, наполненное призраками, блуждающими в пустоте, и тебе никогда уже не избавиться от этого знания.

– Но что будет с рыбой, которая выбралась на сушу?

– Сначала ей будет казаться, что это конец вселенной, предел пути. Потом она увидит бескрайнее небо над головой и захочет подняться в него.

Но люди, дитя мое, не умеют летать.