Лариса Володина – Яблоко для дьявола (страница 23)

– Метановый водопад.

Сатана сидел на камне и смотрел на воду, разбрызгивающую свет.Вся долина тонула в серебряной дымке.

–Ты так и не спросила, почему.

Я не спросила, почему человек попадает именно в это место.

– Это Нижний ад?

– Ад не устроен так, как ты себе представляешь. У него нет верха или низа. Он не поделен на комнаты. Просто какое-то место существует в нем, и невозможно определить, где оно находится. Оно есть, оно в нем. Многие места заброшены, во многих живут.

– А в это кто попадает?

– Те, кто согрешил перед Богом – обижал слабых, тех, кто не может постоять за себя. Те, кто тиранил их, доводя до отчаяния, заставляя их души кровоточить, тот сам истекает кровью. Это не целенаправленная сознательная ненависть, а скорее безразличие ко всему. кроме собственных желаний. Такие люди считают, что могут поучать, руководить и наказывать слабого, доводя до слез, унижая и оскорбляя его.

– Неужели людям до такой степени безразлично, что с ними будет?

– Представь себе человека, идущего по дороге и увидевшего муравья. Ему все равно, что муравью хочется жить. Он без сострадания раздавит его ботинком. Если на месте муравья окажутся люди, которые ему мешают

и от которых он может избавиться, человек раздавит их, как раздавил муравья. Ему безразличны люди. Ему безразличен я. Ему безразличен Бог. Ему небезразличен только он сам. Ему все равно, что с ним будет завтра, главное для него – получить сегодня то, что он хочет.

Он вздохнул.

– Я не создавал ад, люди создали его таким. Демоны тупы и глупы, они могут выполнять только простейшую работу. Некоторые люди, оказывающиеся в том или ином месте, за небольшое послабление придумывают способы побольше поиздеваться над другими, тренируя свое больное воображение. В аду становится невыносимо тяжело дышать. Я получил вселенную и теперь смогу покинуть его.

– Но ворота откроются, и ад последует за тобой.

– Только мои слуги. Те, кто отбывает, не покинет своих болот и других мест.

Что-то сдавило мне горло.

– Почему ты сделал это?

Слово повисло, но не было произнесено.

Покинул. Бросил. Предал.

– Этот вопрос ты могла бы задать и себе, – ответил он устало и с печалью. – Мы с тобой похожи. Мы оба оставили свой дом, предали тех, кто доверял нам. Я покинул своего Отца, ты покинула меня. Можешь сказать, почему? Ты увидела свет и потянулась к нему. Я увидел свой свет, и он увлек меня за собой. Кто может разобраться во всем этом? К тому же, теперь это не имеет никакого значения. Я хочу насладиться вселенной. В ней столько звезд, столько миров, столько наслаждений. И ты пойдешь со мной.

Я молчала, пряча слезы. А серебряный дождь все падал и падал на черные камни.

Часть 12. Горький пирог

Странные деревья с листьями, похожими на маленькие зонтики, смыкались у меня над головой. Солнечные блики танцевали на белой террасе здания, спрятавшегося в листве.

– Отец, у меня сегодня будет дорога?

– Да. И у тебя будет спутник, но очень необычный. Подожди здесь.

Я села на старые ветхие ступени. Спутник. И необычный. Кем мы станем друг для друга?

– Это от тебя зависит, – произнес голос за моей спиной.

Я оглянулась, но ничего не увидела, кроме солнечных зайчиков в зеленой листве.

– Я тебя не вижу.

– Не следует приглядываться, – продолжал голос, – а следует проникать в суть вещей.

Вздохнув, я расслабилась, дав окружающему миру растворится во мне. И увидела высокую худую фигуру, почти незаметную на фоне зеленой листвы из-за плаща того же цвета. Края низко надвинутого капюшона, широких рукавов и низ плаща украшал узор из бледно-зеленых символов. Коричневая рука сжимала тонкий высокий посох. Не человеческая рука.

– Тебе следовала бы знать, что в этом мире не принято заглядывать под капюшон, если этого не хочет его владелец, – заметил мой новый знакомый. – Как и задавать неправильные вопросы. Привыкай видеть

и слышать только то, что тебе хотят показать.

– Я не хотела обидеть тебя.

– Ты и не обидела.

Он достал из складок плаща тонкий скатанный в трубку металлизированный лист с изображением зеленого креста в красном кругеи, развернув его, положил у моих ног. – Стань в середину.

– Я не хочу.

– Ты не можешь идти в таком виде.

– Встань, – услышала я голос Отца. – Делай, как он говорит.

Я встала на зеленый крест, молния ударила в меня и превратила в человека-ящерицу – копию того, кто стоял передо мной, вплоть до плаща и посоха. Испугавшись, я отчаянно сбросила эту личину.

– Не волнуйся. Все будет как прежде, когда ты вернешься. В то место, куда ты идешь, лучше идти в этом обличье – никто не должен узнать тебя.

Я покорилась тихому голосу. Человек молча свернул свою тонкую бумагу-фольгу и спрятал ее в складках плаща. Затем он повернулся в ту сторону, где между ветвей пробивалось солнце, и взмахнул посохом.

В то же мгновение окружающий мир стал желтеть и старится. В нем образовался провал, черная расщелина, которая расширилась до размеров прохода. Темнота, льющаяся оттуда, превратила лето в позднюю осень.

В доли секунды листья-зонтики пожелтели, сморщились и стали пеплом, весь мир потемнел и съежился.

Человек вошел в черный проем, и я шагнула вслед за ним, чувствуя, как закрывается проход за моей спиной. Меня окутал мрак, непроглядный и вязкий, словно кисель. Потом я увидела черную землю и мелкие темно-зеленые листья травы, которых здесь не могло быть.

– Здесь нет ни травы, ни земли, – подтвердил человек. – Они просто воспринимают твои ощущения и становятся тем, о чем ты думаешь. Постарайся избавится от лишних мыслей.

Я подумала о пустоте. И она пришла, черная и густая, без верха и низа, холода или жара. Осталось только бледно свечение иероглифов на наших плащах.

– Что это за место? – спросила я как можно тише.

– Ад внутри ада, – ответил человек. – Мы называем его Кладбищем.

Наш разговор, мы сами спугнули существ, чьи бледно-зеленые тени бродили вокруг. В черном растворе плавали скелеты животных, пресмыкающихся, иногда человеческие, светящиеся в темноте. Все их части находились не на своих местах, соединенные кое-как, словно детская поломанная игрушка. Существа медленно окружали нас и так же медленно отступали.

– Они знают символы на наших плащах, – сказал человек. – Мы их кормим, и они нас не трогают.

Он медленно шел впереди в вязком ничто, и только бледное свечение его плаща связывало меня с реальностью, в которой остались солнце, тепло, свет.

– Что это? – спрашивала я, потрясенная. – Что это?

– Конец дороги, – говорил он, – кладбище, где умирает душа.

Они сначала еще хранят воспоминания о том, кем были, о мире, полном света и живых существ. Но постепенно энергия жизни тает, и они превращаются в бессмысленную бездумную массу, не знающую, кто она и не помнящую ничего. Потом они распадаются, превращаются в прах, который окружает нас, в темное ничто, не имеющее названия.

Он замолчал. Слушая тонкий скулеж, далекий визг и неясное бормотание, которое издавали плавающие мерцающие скелеты, я пыталась вспомнить солнце, зеленую траву, человеческие лица, смех, голос Отца. Существуют ли они на самом деле, или я всегда бродила здесь, в темноте,

без имени, без прошлого, без надежды.

– Почему умирает душа? – спрашивала я. – Разве она не бессмертна? И почему Отец допускает существование этого места?

– Мы не знаем, почему это происходит, – отвечал человек. – Почти все из них жили какое-то время в ярусах Нижнего ада. А затем оболочка души начала разлагаться. Стали исчезать чувства и желания, любые, хоть какие-нибудь. Душа жива, пока она чувствует – неважно что – любовь, ненависть, боль, страх, страдание, пока в ней живет надежда вырваться, вернуться в жизнь. А эти…Они перестают чувствовать, их ничего не интересует, они все забывают.

– Они похожи на безумных, которых держат в сумасшедшем доме. Некоторые также не реагируют на окружающий мир.

– Большинство сидящих в таком доме просто одержимы злыми духами. Но и среди них иногда встречаются жители Кладбища. Иногда сюда отправляют на смерть в виде наказания. Посмотри.

Огромное ярко-зеленое существо горько стонало и плакало. Скелеты, пища и поскуливая, облепили его со всех сторон.

– В нем еще есть энергия, есть жизнь, и его страдания невозможно описать. Он будет умирать постепенно, теряя разум, чувства, воспоминания, пока не станет таким, как все. А потом и совсем исчезнет. Но первые сто, двести или триста лет самые тяжелые.

Он пошел вперед, а я побежала за ним, стараясь не слышать стонов бедного рыдающего существа.

– Что касается твоего второго вопроса, то тебе лучше спросить обо этом у своего Отца.