Лариса Володина – Яблоко для дьявола (страница 10)
– Я постараюсь выдержать.
Он сжал мою руку.
Часть 4. Северные ворота. Гончие ада
– Выходи в сад.
Перед моим лицом трепетала занавеска, тонкая преграда между темнотой комнаты и ярким лунным светом за небольшим окном. Так легко отдернуть занавеску и впустить ночь. Почему я не делаю этого? За кажущейся легкостью скрывалось что-то, сопротивляющееся тихому нежному голосу.
Я видела профиль маленькой девочки с туго заплетенными небольшими косичками, в котором не было ничего пугающего. И все-таки молчала.
– Боишься луны? – спросила она звонко. – Поэтому и закрываешь окна?
– Наверное.
– Но ты не сможешь спрятаться от меня. Пойдем, погуляем в саду.
– Нет.
– Пойдем, пойдем, – повторяла девочка, и я без удивления слышала, как грубеет ее голос, как растворяются на занавеске детские очертания, профиль становится жестким и угловатым. – Пойдем, пойдем, – каркала ведьма. – Открой занавеску. Впусти меня.
– Убирайся, – ответила я без страха, наблюдая, как профиль исчез, растворился в лунном свете,
Тонкая ткань придавала сиянию призрачность, почти мягкость. Я погрузилась в уютную безопасность комнаты. И услышала шорох шагов.
– Не бойся, – сказал Сатана, – это всего лишь я.
– А ведьма?
– Она ушла.
Он сел справа, с наружной стороны окна, упираясь в оконную раму спиной, откинув голову и согнув ноги в коленях. Но не сделал попытки отодвинуть занавеску. Я видела тонкий профиль, не черный, а бледный, едва очерченный. Высокий лоб, откинутые длинные волосы, которые шевелил ветер, закрытые глаза – он пропускал сквозь себя свет, а не удерживал его.
– Мне очень жаль, что ты так расстроена, – заговорил он.
Я начала тихо плакать. Это было так странно – нести обиды и боль из физического мира, в мир, который эти проблемы создавал.
– Ты ошибаешься. – Он слушал мои мысли. – Люди считают меня источником зла. Но это не так. Я всего лишь музыкант, играющий на фортепиано, а люди сами решают, петь им или нет под мою музыку.
Это они сочиняют и поют песни, понимаешь? Если бы некому было петь, я перестал бы играть в конце концов. Я стал бы всего на всего отставным музыкантом, а не темным ангелом, властелином вселенной. Сначала мало кто подпевал. Но поющих становилось все больше, и еще больше – желающих петь.
Я села на подоконник, не открывая занавески.
– Сегодня самый радостный и самый печальный день.
Он открыл глаза и посмотрел вверх, туда, где рождался бледный свет.
– Ты получил свою вселенную, – отозвалась я отстраненно. – Что же в этом печального?
– Сегодня я понял, что окончательно потерял тебя.
Я молчала, пытаясь остановить душившие слезы, и, наконец, сказала хрипло:
– Я не могу быть с тобой. Прости.
– Тебе не за что просить прощения. Я понял то, что так долго не мог понять – почему ты здесь.
– Во мне нет ни страха, ни презрения к тебе. И никогда не было.
– Но я не находил в тебе и любви.
Я промолчала.
– Сегодня я понял кое-что, – продолжал он спокойно и холодно. – Ты оплакиваешь свой мир, который неотвратимо катится в бездну. И людей, которые губят себя, теряя остатки света, потому что жалеешь их и сочувствуешь им. Будешь ли ты так же оплакивать меня?
Я не ответила.
– Я хотел показать тебе кое-что, – сменил он тему и протянул ладонь в щель между окном и занавеской. – Дай руку, я помогу тебе спуститься.
Вздохнув, я подала ему левую руку, а правой отдернула тонкую ткань. Яркий белый свет ударил мне в глаза и ослепил на мгновение.
Когда зрение вернулось, я увидела пустынную равнину, покрытую снегом, бесконечную и молчаливую. Окно находилось метрах в двух от поверхности. Сатана уже стоял на ледяной снежной корке, все еще держа меня за руку, что не составляло труда при его высоком росте. Он перегнулся и, подхватив меня, легко поставил рядом с собой.
– Если снова начнешь плакать, – заговорил он тоном взрослого, поучающего ребенка, – ничего не увидишь. Чувства повредят твоему восприятию, а слезы – зрению.
Я попыталась успокоится. Он спокойно наблюдал за моими попытками привести ощущения и зрение в порядок. Я чувствовала его тихий ненавязчивый интерес, в котором не было ни насмешки, ни вражды.
Без всякого перехода туманные образы стали четкими. Равнина оказалась не такой уж пустынной. Пританцовывая и вытягивая сильные шеи, нас окружили бледно-голубые существа, похожие на огромных волков, раза в три-четыре больше обычных. Полупрозрачные, с горящими, как угольки, глазами, они производили странное впечатление холода и жизни одновременно.
– Это гончие ада, – сказал Сатана и добавил: – Покажи им, кто ты.
Показать? Я не знала, что мне нужно им показать. Несмотря на злобный вид, они взывали симпатию, и я потянулась к ним с интересом, без всякого страха. Человеческое тепло произвело над существами разительную перемену. Тихий, робкий свет осветил оскаленные морды, и волки стали трансформироваться. Я видела собак, баранов, оленей, коз. Здесь были даже овцы, радостно машущие куцыми хвостиками. Свет потух, и волки снова стали волками, только глаза сменили цвет на темно-красный.
– Что это значит?
Он засмеялся.
– Пойдем, я покажу тебе кое-что.
Мы двинулись вперед в окружении молчаливой толпы. Я не могла видеть, где заканчивается это войско – равнину до горизонта покрывало голубое мерцание.
– То, что я скажу, я говорил тебе уже много раз. – Спокойный, прямой, Сатана шел рядом, кутаясь в тяжелый плащ. – Ад – не наказание, а всего лишь остановка перед ним. Мысли, слова, поступки не имеют никакого значения в этом мире. Только душа, только ее свет. Или его отсутствие. Этот мир не знает понятий «вина», «виновность» – это удел верхнего мира. Здесь существуют только понятия греха и греховности. Бог не посылает человека в ад только за то, что он убил другого человека. Христос принес в мир знание о греховности и виновности, и люди, познав их, уже не могли оставаться прежними.
Но греховность и виновность – разные вещи.
Праведность осознает вину, но грешник – никогда. Человек, убивший однажды, проходит через раскаяние и никогда не убьет снова. Даже убивший многих может открыть в себе понимание неправильности того, что он делает, и искренне осознать свою вину.
Грешник может понимать греховность того, что он делает, но не признает свою вину. Это происходит по разным причинам. Иногда от безразличия ко всему, кроме себя. Иногда от желания уклониться от ответственности, страха перед наказанием. Иногда же от твердого убеждения в своей правоте. Все мы здесь грешники.
– Но ты же иногда просишь у меня прощения.
– У тебя. Но в основном, мои слова и поступки диктуются законами моего мира, который отражается во мне, как в зеркале. – Он помолчал, потом добавил: – Посмотри, – и указал рукой куда-то вниз.
Задумавшись, я не заметила, что ледяная пустыня закончилась. Мы стояли на краю пустоты. Черная, бархатная, прозрачная, она заполнила собой все. Только далеко внизу мелькали огни.
– Люди считают, что каждые несколько минут умирает человек. Пока мы с тобой говорили, умерло не меньше сотни. Они приходят сюда, сопровождаемые моими слугами. Это Северные ворота. Через них они входят в ад – никто не водит к Богу грешников. Посмотри. – Он указал рукой. – Вот Сан-Франциско. Мечта всех американцев держит в руке факел. А вот Гудзон. Они ходят по своим сияющим, чистым улицам, не ощущая, что гниют заживо. – Заметив мое отвращение, он указал на другой место. – Вот Украина, жадный и подлый народ, не умеющий ничего делать, кроме танков и ракет, которые скоро повернутся против него. – Не обращая внимания на мое сопротивления, он потащил меня, указывая куда-то вниз. – А вот Россия. Очень скоро она будет участвовать в дележе планеты, закончит то, что начал Сталин. Но ненадолго. Она будет одной из первых, куда придет война. Скажи, – он повернулся ко мне, сверкнув глазами, – знаешь ли ты на планете такое место, где можно жить с твоими представлениями, сохранив иллюзии о праведности человеческого рода? Знаешь ли ты, что только один их десяти тысяч может сказать, что живет, соблюдая законы Божьи, и только один из тысячи может утверждать, что пытается следовать им?
Пока он говорил, какой-то шум, похожий на шорох крыльев, послышался снизу, и несколько теней поднялось из бездны. В мощных лапах огромных чудовищ в кожаной броне, с горящими глазами и размахом крыльев не меньше пяти метров каждое, колыхалось нечто серое, распадающееся на очертания человеческих фигур.
Я отвернулась, не желая смотреть, что будет дальше. И потеряла сознание.
Когда я открыла глаза, то увидела, что лежу на плаще в том же месте. Вокруг меня спали волки, положив на лапы большие мохнатые головы с широкими лбами. Чуть поодаль спал Сатана. Ангелы, которые тоже спят. Кто-то говорил мне об этом. Но это другой сон. Силы.
Тихий шорох раздался от пропасти, оторвав меня от моих мыслей. Приподнявшись на локте, я повернула голову. Мимо нас, осторожно ступая босыми ногами, скользило несколько смутных теней. Искаженные гримасами лица говорили: «Не буди».
Я колебалась всего мгновение. Это был не мой мир, и тени подчинялись его законам. Я повернулась к Сатане, все еще не зная, хватит ли у меня смелости разбудить его. Но он открыл глаза, в которых не было ни капли сна. Видимо, ему стало интересно, как я поступлю. Он поднялся, махнув теням рукой, и они, слабо шелестя, исчезли.