Лариса Володина – Яблоко для дьявола (страница 1)

Лариса Володина

Яблоко для дьявола

Вместо пролога

– Отец?

– Ты же не думаешь, что я стану писать за тебя книгу?

– Нет, но мне хотелось, чтобы ты помог мне.

– Это заманчиво, но бесперспективно. У тебя и так есть все, что нужно для хорошей книги. Наши разговоры о вечном и не очень, мои советы, мое участие и моя любовь. Ты записывала все, что должна была, о множестве миров, которые принимали тебя. Лица ангелов и демонов – разве они все еще не стоят перед твоими глазами? Все многообразие вечности уместилось в твоей душе, но его невозможно вставить в маленькую книгу, всего лишь азбуку для начинающих.

Иногда я думаю, что слишком мало дал человеку. Я научил его мыслить, но так и научил мечтать. Трезвомыслящие люди – большое несчастье для человечества. Они пытаются накормить мир и избавить его от бедности, но мир все так же голоден и нищ. Они пытаются избавить мир от страдания, но он так же раздираем войнами и насилием, как и тысячелетия назад. Логики ничего не добились для человечества, кроме как обрекли его на лень, оторвав от корней, земли. Они отгородились своей логикой, наукой, своими электрическими лампочками от меня и от вселенной. Они отобрали у множества людей способность мечтать.

Мечтатели, чудаки – стыдная профессия. Именно профессия, дитя, потому что мечтать необходимо так же учиться, как способности мыслить. Мне следовало остановить истребление мечтателей много столетий, нет, тысячелетий, назад. А теперь они превратились в истериков, пророчащих конец мира и пугающих среднестатистических чудаков картинами ужасов и разрушений.

– Разве они не правы?

– Не в этом дело. Им никто не верит, потому что миром правят логики. Собственно, они заслужили это право. Кто, как не они, используют социальные структуры для поддержания порядка. Кто, как не они, дают работу миллионам, кормят, поят и одевают эти самые миллионы. Они считают себя вправе распоряжаться странами так же, как распоряжаются своим водителем или садовником – не унижая, но презирая. Они никогда не поймут тебя и подобных тебе. Мечтателям и чудакам место в церкви или на паперти, на худой конец, в медицинском центре «Солнышко» или «Покой», где лечат больные нервы.

– Думаешь, мне стоит бросить затею написать эту книгу?

– Ты ее уже написала, дитя, и даже не заметила этого. Сколько ты исписала тетрадей?

– Двенадцать.

–Ты можешь рассказать то, что никто не знает, заставить их увидеть то, что никто не видел. Как ни мало осталось чудаков и мечтателей, но ради них, девочка, закончи то, что начала.

– А вера?

– Вера умирает, дитя мое. Она стала прибежищем отчаявшихся. Сильные, смелые, молодые и дерзкие ушли от меня, потому что мир, вселенная манят их сильнее призрачных картин будущего, сияющих или мрачных образов рая и ада. Они верят, что существует жизнь и смерть, но тот, кто создал вечную, переменчивую реку их существования, для них только персонаж комиксов.

Я переместился в комиксы, потому что потерял их уважение. Я не спонсор, не даю им денег и не знакомлю с нужными людьми. Я даже не могу зажечь новогодний огонь на елке, не говоря уже о том, чтобы презентовать эту самую елку вместе с подарками им на Новый год. Я стал посмешищем, оттого перешел в разряд парий, в который входят бомжи, мечтатели, нищие на паперти, смешные школьные учителя, говорящие о вечном, и верующие, приносящие в храм последние копейки.Я стал чужим на планете Земля.

– Я ничего не смогу изменить.

– Да и не надо. Полным-полно, в самом деле, желающих изменить это. Но тот, кто действительно преуспел, мало думает обо мне.

– О Боге?

– Не называй меня так. То, что было хорошо тысячелетие назад, неприемлемо сейчас, дитя мое. Я перестал быть Богом этим людям.

Теперь я просто зритель, сидящий в темном зале, на сцене которого идет последний спектакль сезона. Я – единственный зритель, потому что всем уже до смерти надоело это представление, и все ждут не дождутся новой постановки.

Но я все еще люблю этот спектакль. Я сам ставил его когда-то. Я подбирал костюмы и выписывал характеры, создавал маски и сочинял диалоги. Я плакал и смеялся над куклами, когда они впервые открывали глаза, учились говорить и ходить. Я учил их азбуке, дитя, той самой азбуке, о которой ты так стремишься поведать. И не моя вина, что они почти все забыли.

Они замирают на полуслове или несут совершеннейшую чепуху и отсебятину. Они меняются костюмами и раскрашивают себе лица черной и белой краской. Они даже пытаются сойти с подмостков, перенося свое безумие в зрительный зал.

Именно поэтому я все еще здесь. Чтобы не дать им сделать этого.

– А что будет потом?

– Спектакль закончится, девочка Лариса, и я начну ставить новую пьесу.

– А куклы? Что будет с ними?

– Галактики свернутся в спираль, и, сойдясь в одной точке, вспыхнут и угаснут навсегда. Звезды будут умирать медленно и мучительно, как и планеты, как и все живые существа. Только вечный мир, поднебесье, сохранит свое великолепие до самого конца, когда я приду и возьму тех, кто приглянулся мне. Недаром же я смотрел этот спектакль целый театральный сезон.

– Какое людям до всего этого дело? Они не живут такими далекими прогнозами.

– Это правда. Но прогнозы не такие уж далекие. Ближайший прогноз – приближение бури. «Ну и что? – скажешь ты. – Она приближается последние две тысячи лет, и все никак не наступит». Глупо, не правда ли? Попробуй, погаси весь свет в доме, отключи газ и воду, перекрой канализацию. Если цивилизация отнимет у тебя все эти блага, тебе придется разжигать огонь, варить пищу, зарывать в землю испражнения и писать при масляной лучине, если она у тебя будет.

И когда придут темнота, тишина и одиночество, ты вдруг обнаружишь странную вещь.

Что звезды стали ближе и ярче.

Что краски и голоса обрели новые палитры и оттенки.

Что живая музыка трогает душу.

Ты вдруг поймешь, что я близко.

И они поймут. И испугаются. Потому что близко окажусь не только я.

С какой буквы ты собираешься начать свою азбуку?

– С буквы «А».

– Ад. Неплохое начало. Но слишком многогранное. Эдак, ты не скоро доберешься до буквы «Р».

– Рай?

– На «Р» много слов, которыми определяется вечность. В конце концов, не обязательно следовать порядку, установленному кем-то и когда-то. Раз есть буква, значит ее можно учиться писать, неважно, в конце алфавита она стоит или в начале. Не это есть определяющее.

– А что?

– Каким словам ты хочешь научить человека. Кажется, в мире полно книг на эту тему.

– Таинственным словам. Таинственной азбуке.

– Тем словам, смысл которых они так и не поняли? Тяжелый труд, девочка. Послушай, давай поступим так. Пиши свою книгу как умеешь, чередуя истории слов с комментарием, похожим на этот наш разговор. И пусть люди сами разбираются в этой мешанине. Правда не должна быть слишком наглядной, тогда нет никакого желания добираться до сути. Понимаешь меня? В сумбурности есть свое преимущество – в ней есть закономерность, которую не сразу заметишь. Такая же, как в мире звуков и чувств. Таинственная, незримая связь, понятная человеку чувствующему, но совершенно недоступная грубой скотине.

– Кажется, ты научился у людей ругаться.

– Или они у меня. Я – самодостаточен, разве ты забыла? Но если я так самодостаточен, откуда берутся подобные слова? Придется человеку доработать мой образ по мере того, как он будет приближаться к последней букве алфавита. Я стану одним их героев твоей книги, девочка. Тебя это пугает?

– Да. Очень.

– Не бойся. Если тебя отлучат от церкви, ты сможешь молиться дома. Священники, знаешь ли, относятся к привилегированному сословию жителей Земли, и не всегда их мнение есть Глас Божий. Это случится еще не скоро, но на всякий случай запасись свечами, вдруг что-нибудь произойдёт. Например, отключат электричество. Или тебе захочется открыть собственную церковь.

– Смеешься?

– А почему бы и нет? Ведь это мои слова, а не твои. Пусть докажут эти господа, что ты не говоришь со мной. Или потребуют от тебя чудо? Или заставят целовать крест, уверенные, что ты превратишься в пепел? Или станут изгонять из тебя дьявола? Кстати, о дьяволе. Ты хочешь писать

о нем всю правду?

– Да.

– Не делай этого. По крайней мере, спроси об этом его мнение. Он с большим удовольствие станет позировать, но вряд ли захочет, чтобы ты открывала все его тайны.

– Я спрашивала. Он говорит, что книга может выйти слишком мрачной.

– Разбавь ее иллюзиями, ими полна вечность. Ее красота компенсирует все. Итак, ты готова?

– Отправляться в путь?

– Нет, вернуться с небес на землю, пока не упал снег. Идет зима, девочка. Тебе будет тепло в моих объятиях. А остальные? Что будет с ними?

Глава первая. Ад в первом приближении

Часть 1. Музыка боли.

Я хотела зелени, тепла и света, а нашла холод и камень. Далекие холмы покрывала седая трава, похожая на полынь. Вся равнина до самого горизонта пропиталась горечью, как эта трава. В предвечернем свете, зимнем и неуютном, выплывали знакомые очертания.

– Напрасно ты забрела сюда, – сказал голос, отвлекая меня, а ведь я почти увидела, почти поняла.

Мужчина к военной полевой форме сидел на корточках в зарослях сухой травы, которая в тех местах, где ее не убил холод, доставала ему до колен.

Он выжидательно, без тени удивления, смотрел на меня из-под гривы совершенно белых волос. Такой аккуратный и подтянутый, военный,