Лариса Володина – Семечко дерева жизни (страница 9)

–Ты знаешь, на самом деле мне все равно, сколько религий, и как они называют себя. Мне все равно, поют люди в церкви или танцуют, или просто молчат. Меня не волнует, на каком языке читаются молитвы и читаются ли вообще. Мне безразлично, стоят ли люди на коленях, ходят в храмах босиком или лежат ниц. И не играет роди, украшают они какие-то изображения цветами или молятся холодному камню. Все это неважно. Важно единственное – они знают, кто я, и стремятся соблюдать мои заповеди.

Ты должна умереть в той же вере, в какой родилась. Ты нарушаешь мои заповеди, но только потому, что они рождены прошлым, а ты стремишься к будущему.

– Я не понимаю.

– Ступай за мной. Взойди на гору, как мой сын, которого ты любишь. Что ты видишь?

– Свет, освещающий площадку на вершине.

– Это я ее осветил.

– Темноту, которая покрывает склоны.

– Это я ее послал. Теперь встань на освещенную площадку. Что ты чувствуешь?

– Неудобство. Словно я неправильная. Тень внутри, хотя я не вижу ее.

– Теперь стань в тень. Что ты чувствуешь?

– Яркость, чистоту, словно я чистый белый свет. Мне кажется, я не могу быть спокойной ни в свете, ни в тени. Мне лучше на границе того и другого.

–Это не оттого, что ты плоха. Просто ты отличаешься от других. В тебе нет темноты, но твое добро другое, не то, что несут в себе мои дети. Ты —костер, но не обжигающий и не согревающий. Ты – костер рождающий. Костер, которому безразличен обжигающий свет солнца или холод ночи, который ровно горит и на свету, и в темноте. Больше всего ты похожа на лаву, извергающуюся из глубины земли, то, что сути своей и есть земля. Она сжигает прошлое, но оставляет неизвестным будущее.

Ты говоришь о пустоте, существующей вокруг тебя. Я живу в такой же. Она наполнена только холодом одиночества и печалью, у которой вкус горечи. Она похожа на стеклянный кувшин, наполненный до краев горечью, и тонкие стенки – единственное, что удерживает ее от того, чтобы заполнить все вокруг. Я дал тебе испить из кувшина, и тебе уже никогда не избавиться от горького ощущения, но я не успокоюсь, пока не заставлю тебя выпить весь кувшин, и тебе придется смириться с этим. А сейчас – дай мне руку и идем.

– Куда?

– В Иерусалим—самый прекрасный город во вселенной.

Впереди разгорался свет.

– На земле тоже есть Иерусалим.

– Это не тот. А этот Иерусалим – мой любимый город, лучший из городов.

– Почему ты ведешь меня туда?

– Чтобы ты не говорила о своем одиночестве.

Вспыхнул и свернулся в ярчайшую точку свет, и я оказалась у огромных ворот, которые отворились совсем чуть-чуть, только, чтобы пропустить меня.

Затем я летела какое-то время в ослепительно белом свете. Потом движение замедлилось, и я ступила на землю, которую не видела. Я толкнула резные створки и вошла в голубоватый прохладный сумрак большого мраморного зала. Прикрыв дверь, в которую рвался свет, я чуть не задохнулась от сладкого мягкого воздуха. Стены и пол зала были выложены прохладным серым и белым камнем. Невысокий купол потолка украшали разноцветные витражи пастельных тонов.

– Это мрамор, – сказал голос в моей голове, – белый и серый. Он сохраняет тень и прохладу. Господь дает нам мрамор только такого цвета.

– Я не вижу тебя.

– Слева есть ажурная решетка. Открой ее и входи.

Полюбовавшись немного колоннами и витражами, жалея о тишине и покое, которые здесь царили, я неохотно открыла тонкую серебристую решетку. Спустившись неширокими ступенями, я вошла в летний полдень с мягким южным солнцем, не жалящим, а ласкающим. Зажмурившись, я постояла, наслаждаясь теплом и ароматами лета, тихим шелестом ветра в кронах деревьев и запахом нескошенной травы. Потом открыла глаза.

Небольшой сад был таким, каким я нарисовала его в своем воображении. Вдали поднимались высокие мраморные стены, вдоль которых шумели невысокие деревья с мелкими кудрявыми листьями. Я стояла в высокой траве, которая чередовалась с цветами, деревьями и участками необработанной земли – по ней хотелось побродить босиком. Неширокая белая дорожка вела в центр сада, где находился неработающий фонтан с прозрачной водой.

– Посмотри на деревья, – продолжил голос, и я действительно услышала его, голос старого человека, спокойный, тихий и ровный. – Они цветут белыми и розовыми цветами, но не постоянно. Сейчас цветы опали, но скоро они появятся снова. Когда они начинают расцветать, мы ощущаем радость и наслаждаемся ею. Когда цветы опадают, мы ощущаем тихую печаль, и наслаждаемся ею. Перемена в чувствах, понимаешь? Она дает нам надежду, что завтра будет не таким, как сегодня. Иди ко мне.

Я подошла к фонтану и остановилась, узнавая.

– Здравствуй, – сказал Моисей. – Сколько же мы не виделись с тобой?

– Здравствуй. Очень давно.

Он взял мою голову своими сухими старческими ладонями и, притянув, поцеловал в лоб. Потом отпустил и сказал:

– Садись здесь, рядом, нет, не ниже, а сюда, на белые камни. И откинь вуаль. Я хочу как следует рассмотреть тебя.

Я откинула вуаль и с наслаждением подставила лицо свету.

– Ты стала красивее, чем прежде, – заметил он. – И, кажется, давно не снимала вуали.

–Это правда.

– Тебе не нужен свет, потому что он живет внутри тебя.

Маленькие сухие пальцы стиснули мне руку. И я вдруг увидела, как он стар и сед. Тонкие, словно покрытые пергаментом, руки слегка дрожали, а голова не держалась прямо.

– Когда Бог спросил меня, что я хочу, я попросил оставить мне мою старость, – заговорил Моисей. – Оставить меня таким, каким я пришел к нему. Это мое преимущество – иметь то, что пожелаю. Я остался таким же старым и слабым, каким пришел, и мне нравится чувствовать себя стариком. Кроме старости Бог дал мне силу, которая больше моей старости. Я могу бывать, где хочу – в аду, в свете, ходить, где хочу – по Земле или другим планетам вселенной, говорить, с кем хочу. Он дал мне управление над народом, который я вывел из пустыни, и я продолжаю делать это здесь, как он доверил мне.

Но я живу не с ними, а один, и мне нравится мое одиночество. Ко мне приходят, когда я зову, и не беспокоят, когда мне не хочется этого. Так я защищаю их от силы, которую дал мне Господь. Этой силе нужен простор, ей нужна пустота, в которой она может разместиться без вреда для окружающих.

Он погладил меня по голове.

– Глупая ты гусыня, – сказал он. – Не бойся и не страшись своей судьбы. Мой садик мал, и мой дом невелик. И я счастлив здесь. Но твой сад и твой дом – бескрайни. Ложись здесь, на белых камнях, и поспи немного.

Я легла, прижавшись к холщовым выбеленным одеждам старого человека, который для меня так много значил и который был моим другом. Закрыв глаза, я подставила лицо ласковому свету.

Он тоже закрыл глаза и повернулся к солнцу. Нашему общему.

Часть 9. Илия

Пятна света падали сквозь листву на мои руки и лицо. Я подняла голову, подставляя лицо ветру. Высокие кроны деревьев смыкались в сплошной зеленый коридор. Внизу плавал полумрак, раскрашенный пятнами цветов, белой дороги и солнечного света. Было тепло и тихо.

Я, вероятно, спала. Старик, державший мою голову на своих коленях, дремал, прислонившись спиной к дереву, такой же морщинистый и старый, как и оно. Легкий ветер трепал его белоснежные длинные волосы и шелковистую бороду, которая щекотала мне лицо. Его белые длинные одежды, казавшиеся льняными, были безупречно чистыми. Когда я повернула голову, он открыл глаза, ясные, синие, совсем без признаков старости.

– Здравствуй, – сказала я сонно. – Как же я рада тебя видеть.

– Здравствуй, дитя, – ответил он.

Приподнявшись, я потянулась, и он обнял меня. Я чувствовала грубую ткань, запах чистоты и свежего ветра, мягкую шелковистость его волос и бороды, и человеческое тепло.

Илия. Мой учитель. Самый прекрасный из всех людей.

– Я давно сплю здесь? – спросила я приглушенно.

– Довольно давно.

– Я отдавила тебе колени.

Отстранившись, я села рядом, упершись, как и он, в ствол дерева. Он тихо засмеялся.

– Этот воздух сладкий, он так дурманит, что здесь никогда не ощущаешь боли.

– Я так рада, что ты здесь, – сказала я, глядя, как шумят вверху верхушки деревьев. – Ты был со мной, когда я была чудовищем, приходил ко мне, когда я стала человеком. Будешь ли ты со мной…

– Когда ты станешь богом? Это будет зависеть от тебя. Богу не нужны друзья.

– Почему? У него нет друзей?

– Для него существуют лишь те, кто любит его, и те, кого любит он. Любовь – единственное, что имеет значение для Бога. У него нет друзей. Все, кого он создает, его дети – ангелы и демоны, люди, другие формы жизни, галактики и вселенные – созданы им для того, чтобы дарить ему любовь.

– А первородные разве Ему не друзья?

– Первородные были первыми, кого Он создал, когда еще ничего не существовало. Потом Он создал вселенную, бесконечные и бескрайние глубины пространства, в которых можно бродить вечно, потом галактики, бесчисленное количество планет и звезд. Потом Он создал скорость и время, параллельные миры и глобальные вероятностные миры, которые определяли судьбы целых галактик и солнечных систем, таких, как наша, или отдельных планет, как Земля. Затем Он разбросал семена жизни, создавая внутренний баланс между многообразием форм.

До этого момента не происходило ничего необычного. Три тысячи разумных видов во вселенной Он наделил душой. Но только человек обладает душой, которая может сделать его богом. Неизвестно, почему Он выбрал именно человека. Любое живое существо могло эволюционировать, теряя в процессе эволюции остатки животного, такие как шерсть или когти. Главное заключается в том, что внутри человека. Он сделал его похожим на себя, наделил тем, что имеет сам, потому что нуждался не в рабах или друзьях, а в существе, равном себе по духу, которое Он способен полюбить.