Лариса Володина – Семечко дерева жизни (страница 5)

–Мои книги. Мне кажется, они никому не нужны.

Он вздохнул.

–Не пытайся угодить людям. Тебе нужно угодить Ему. —Он посмотрел на небо. —Чтобы Он был доволен. – Он помолчал. —А люди… Что же. Они живут в темноте. Им в ней уютно. Они боятся выйти на свет. Боятся увидеть себя, настоящих.

Я потянулась и обняла его.

–Спасибо тебе.

–Чего уж там, —забурчал он, отворачиваясь и вытирая слезы. —К деду не забудь сходить. Скучает он по тебе, горемыке. Беспокоится.

Часть 4. Лукошко для Афанасия

Лестница с резными перилами вывела меня из темноты в яркий полдень. Вокруг расцветало лето с высокой травой, тенистыми рощами, лугами, пшеничными полями и прохладной рекой. Всю эту красоту заливал свет тихого и теплого июньского дня.

Внизу лестницы стоял мальчик. Босые ноги, чубчик и руки в карманах простых холщовых брюк— обычный земной мальчик лет десяти-двенадцати. Только глаза, мудрые и понимающие, взрослые, заставили меня смутиться.

– Давай уже, спускайся, – проворчал он, и я торопливо пробежала оставшиеся ступеньки.

Он с серьезным видом взял меня за руку.

– Пойдем. Тебя ждут.

– Как тебя зовут? – спросила я, покорно давая увести себя.

– Афанасий, – буркнул он.

Мы пошли вдоль темно-синего озера, встречая по пути множество белых лодок и парусников. Веселый смех и тихий плеск неслись над водой, все озеро тонуло в золотистом мягком свете, от которого совсем не болели глаза.

– На лодках можно кататься, когда захочешь, – пояснил Афанасий, и его глаза загорелись. Потом он добавил доверительно: – Только мотора у лодки нет. Но можно попросить, и лодка поплывет сколько угодно быстро.

Свернув на неприметную тропинку, мы пошли по цветущему лугу с такой высокой травой, что я видела только белобрысую макушку моего спутника. Стояла тишина. Запах цветов был просто опьяняющим. Вдруг я услышала голос, который звал мальчика по имени. Макушка подпрыгнула, Афанасий обернулся ко мне:

– Я совсем забыл. Мне пора пить молоко. Пойдем, я познакомлю тебя с мамой.

Мы спустились с пригорка и вошли в тень высоких деревьев. Под самым большим помещался длинный деревянный стол, на котором стояли кувшин с молоком и небольшие глиняные чашки. На чистом вышитом полотенце лежал круглый белый хлеб. Нас встретила невысокая молодая женщина в цветастом переднике и белой косынке, из-под которой выбивались локоны белокурых волос.

– Афанасий, что же ты, сынок, – упрекнула она его мягко.

– Прости, мама, – сказал он, усаживаясь и наливая себе молока. Потом важно добавил: – Вот, познакомься. Это она.

– Здравствуй, – сказала мне женщина застенчиво, но не протянула руки. Я поздоровалась. – Присаживайся, откушай с нами.

– Ну что ты, мама, – возразил ей Афанасий с серьезным видом, – разве можно давать живым то, что едят мертвые.

– Глупости, – ответила его мама. —То, что полезно мертвым, не повредит и живым.

Я уселась на деревянную скамью рядом с мальчиком и с удовольствием стала уплетать хлеб с медом и молоком. Пели птицы. Между деревьями дрожал золотистый свет. Аромат свежеиспеченного хлеба смешивался с запахами диких цветов и далекой воды. Мои проблемы и тревоги утекали, словно вода сквозь песок.

– Я умерла при родах, – говорила его мама, ласково поглаживая мальчика по вихрастой голове, – когда Афанасий родился. А вскоре и он умер. После войны всем приходилось тяжело, голодно. И совсем не было лекарств. – Она помолчала немного, потом добавила: – Я редко покидаю свой дом. А Афанасий часто уходит. Он Вестник. Выполняет поручения, которые ему дает Господь.

Афанасий закончил пить свое молоко и степенно дождался, пока я наемся.

– Нам пора, – сказал он, поднимаясь со скамьи. – Мы уже и так задержались.

Я посмотрела в глубокие синие глаза его мамы и потянулась к ней. Она радостно бросилась ко мне и нежно обняла.

– Женщины, – вздохнул Афанасий, и взял меня за руку.

Через мгновение я увидела под ногами воду, над которой мы очень быстро неслись.

– Я не знала, что ты умеешь летать, – сказала я, наслаждаясь свежим ветром и прохладой.

– Это не я, – ответил он. —Это ты.

Скоро показалось устье реки, и мы полетели вдоль берега. Наклонившись, я коснулась кончиками пальцев речной воды. Она была холодной и такой прозрачной, что можно было рассмотреть каждый камешек на дне. Вскоре река сделала поворот, и мы увидели босоногую девушку в голубом сарафане, которая стояла у кромки воды. Ее длинные русые косы мягко мерцали в золотистом свете.

– Вот, Марьяна, – сказал Афанасий, опускаясь рядом с ней, – я привел ее.

– Пойдем, – улыбнулась мне Марьяна, и маленькая рука крепко стиснула мою ладонь. – Дедушка давно ждет тебя.

Она повела меня вдоль берега вверх по течению. У излучины реки несколько мужчин таскали большие куски песчаника и складывали их у воды. Крепкий невысокий старик, не упуская возможности подставить плечо, сердито покрикивал на них. Увидев нас, мужчины бросили свою работу и, оживленно переговариваясь, ушли в тень деревьев. Марьяна выпустила мою руку и легко унеслась в том же направлении.

Я осталась стоять у воды. Усевшись на кусок песчаника, старик вытер лоб краем домотканой рубахи и поманил меня к себе.

– Иди, дитятко, – сказал он негромко. – Посиди рядом со мной. – Когда я устроилась рядом с ним, он притянул меня и поцеловал в макушку. – Вон как ты сияешь. Раньше всяк стыдился твоим родством, а теперь тобою величаются.

Невысокий, кряжистый, загорелый, он лучился энергией и внутренней силой. В нем чувствовался упрямый неуступчивый характер, но в серых глазах, которые пытливо смотрели из-под мохнатых седых бровей, были только любовь и доброта. Он вздохнул и заговорил снова:

– Я сколько годов хочу построить стену от супостата, а ангелы все не разрешают. А теперь вот из-за тебя разрешили. У нас там колодец в реке, из него льется чернота. Бьется супостат. Я говорил ангелу: «Почини». А он отвечает: «Это не моя работа. Я скажу».

– Я починю, дедушка, – ответила я и встала.

Такие колодцы разбросаны по всему верхнему миру. Нечисть бьется снизу в тонких местах, и их часто приходится латать. Я запечатала колодец и снова уселась рядом со стариком.

– Скажи, дедушка, кто ты и почему звал меня? – спросила я.

– Хотел посмотреть на тебя, – ответил он. – Марьяна – прабабка твоей матери, а я ее отец, Федот. Ты молишься об умерших, а о нас нет. Вот я и хотел попросить тебя о нас помолиться.

Когда мои восторги несколько поутихли и я, успокоенная, уютно устроилась в его объятиях, то попросила рассказать о себе. Он говорил негромко и неторопливо, что родился на реке Урал, бил белку и соболя, пока разбойники не сожгли его деревню.

–Я – последний мужик в роду, – вздыхал он, – потом повадились одни девки.

– А где же бабушка? – спросила я.

– Она тут, недалече. Шуркин род, матери твоей. Я все время ее слышу. А ругаться с ней я и отсюда могу. – Он замолчал, потом добавил. – Господь величает внучонки Шурки род. Много полей, лесов, озер и дворцов дал этому роду. Но они любят покой и свет – для них нет ничего милее чистой и светлой горницы. А Филат Лукич, прадед твой, строг, очень строг. Они величаются Шуркой, молятся за нее, и ты скажи, чтоб она за них молилась. Она беспокоится о тебе, горемыке, боится умереть. Ты скажи, пусть не боится. Много народу придет хоронить тебя и будет плакать за тобой.

– Почему так, дедушка?

– Не все, дитятко, дано знать детям человеческим, – ответил он. – А теперь ступай. Тебе пора уходить.

Но мне не хотелось никуда идти. Я положила голову ему на колени и закрыла глаза. Ясный свет разливался волнами в чистом прозрачном воздухе, песчинки сияли золотом, а вода отливала глубокой синевой. Только небо было другим, не таким как на Земле…

Меня разбудили тихие голоса.

– Марьяна, – позвал негромко дедушка, – принеси лукошко для Афанасия.

Я открыла глаза и увидела Афанасия, степенно стоящего на берегу. Через мгновение появилась Марьяна с лукошком, полным ягод.

– Отдашь матери, – приказал Афанасию строго дедушка.

Он поднял меня на ноги, заботливо поправил покрывало и, поцеловав в лоб, тихонько подтолкнул к Марьяне. Я посмотрела на Марьяну, не зная, как мне себя вести. Но она сама решила – обняла меня как сестру. Мы взялись с Афанасием за руки и полетели над рекой. Боясь расплакаться, я так и не оглянулась.

Когда мы добрались до устья, я почувствовала, что мне пора уходить.

– Ничего, – сказал Афанасий и, трогательно засопев, сжал мою руку. – Ты иди. Я сам доберусь.

Часть 5. Санаторий

Пшеница уже созрела. Сухие стебли с трудом удерживали зерна, крупные, налитые. Небольшое ухоженное поле начиналось сразу за зеленым лугом. Я сошла с дороги, утопая в росистой траве, и наклонившись, коснулась красивых пушистых колосьев.

Хлеб. Интересно, как в раю собирают пшеницу? Здесь ведь нет ни косилок, ни серпов.

– Мы просто подставляем корзинку, —сказал голос. – Пшеницу нужно собирать вдвоем. Один держит корзинку, другой собирает зерна. Мы берем ровно столько, сколько нужно, чтобы испечь хлеб. Пшеница не осыпается, видишь? Она всегда такая. Потом на месте собранных зерен появятся новые.

Мужчина дет тридцати пяти, невысокий, коренастый, крепкий, в серых брюках и байковой рубашке в синюю и красную клетку, стоял на краю поля, прислонившись к стволу большого старого дерева. Он жевал соломинку и безразлично наблюдал, как пшеница расступается, давая мне дорогу. Когда я подошла, он выплюнул соломинку и спросил с иронией: