Лариса Володина – Семечко дерева жизни (страница 2)

–Поди сюда, девонька, —позвал меня Панкрат, и я встала между мужчинами.

Они крепко сжали мои руки, то же самое сделали остальные, образуя живой квадрат. Он был очень большим и занял почти всю долину. В его центре вспыхнула точка, которая превратилась в большой сверкающий шар. Он начал неторопливо вращаться, разворачиваясь тонкими серебристыми лентами, из которых формировались легкие каркасы домов, очертания улиц и площадей, садов и фонтанов. Казалось, невидимый архитектор рисует серебряным карандашом, создавая эскиз города в натуральную величину.

Это зрелище завораживало. Серебряные ленты легко, словно живые, летали в прозрачном воздухе, пока за ними скрылись и деревья, и небо. Наконец, люди расцепили руки и стали расходиться, оживленно переговариваясь. Через мгновение в долине не осталось ни одного человека.

Я продолжала стоять, не в силах оторвать глаз от переливающихся линий и форм. Призрак Города парил, не касаясь зеленой травы, метрах в двух от поверхности.

–Все еще думаешь, где же фундамент? —раздался тихий голос.

Я оглянулась. За моей спиной стоял Христос.

–Но ведь ты…—начала я.

–Только что родился, —улыбнулся он. —Здесь нет времени в том смысле, который в него вкладывают люди. Каждое мгновение, прожитое здесь, —единственное.

–Как долго будут строить город? —спросила я.

–Он будет готов к моему возвращению, —ответил он. —Материал для него дадут ангелы. А строить будут люди. Все в этом городе создадут руки человеческие. —Он замолчал, задумчиво вслушиваясь в тихий звон серебряных лент. – Жаль только, что не все мои дети дойдут сюда. Многие уровни так и останутся пустыми.

–И на сколько Город будет заполнен? —спросила я огорченно.

–Только на одну треть.

–А фундамент?

–Фундамент этого Города – вера, —отвечал Христос. —Он стоит на вере человеческой. И будет стоять, пока жив хотя бы один человек, сохранивший ее в душе.

Часть 2. Женский клуб

– Убери свет, – сказал голос недовольно.

Все убранство темной комнаты составлял небольшой деревянный стол, на котором стоял аквариум с синей водой.

– Да перестань же, наконец, – забурчал снова голос. – Соберись и прекрати сиять.

Я попыталась сосредоточиться, но все время сбивалась – за стенками аквариума находилось нечто необыкновенное. Рыбка была не голубой, не белой и не золотой. Она светилась поочередно всеми этими цветами, мягко мерцая, словно огонек. Переливы света танцевали на темных стенах, моих руках и склоненном над аквариумом лице человека.

Он был не стар и не молод, не красив и не уродлив. Обыкновенный человек лет тридцати, худой, тонкокостный, с большими некрасивыми руками и тяжелым, словно выточенным из камня, лицом. Простой белый балахон из грубого сукна, подпоясанный веревкой, и мягкие плетеные туфли составляли его единственную одежду.

– Наконец-то. – Когда в комнате снова потемнело, он облегченно вздохнул и поднял на меня печальные глаза. – Она не выносит света. Это рыбка с планеты Филиос, в созвездии Лиры. Там очень глубокие расщелины в земной коре. Она живет на самом дне. – Мужчина помолчал. – Она необыкновенная – может существовать во всех мирах одновременно, и в физическом, и в духовном.

– Но ведь она все равно может умереть, – отозвалась я. – Или затосковать без пары.

– Не может, – возразил он. – И ей не нужна пара. Она перерождается сама. Когда приходит время, она воспроизводит себя. После этого старое тело умирает. Подойди, не бойся.

Я подошла к аквариуму и долго с восхищением наблюдала за переливами красок. Их песня, словно негромкая колыбельная, убаюкивала и завораживала. Я не заметила у рыбки глаз или рта. Крохотное плоское тельце, почти прозрачное, передвигалось по аквариуму с помощью пушистых нитей и маленьких сияющих плавников.

– Зачем ты принес рыбку в благословенный мир? – спросила я, с трудом приходя в себя от завораживающего зрелища.

– Это подарок, – ответил он. – Она успокаивает и исцеляет застарелую боль.

– Как тебя зовут?

– Пантелеймон.

– Ты – святой великомученик Пантелеймон, целитель, – выдохнула я.

– Да, это я, – ответил он, осторожно прикасаясь к стеклу аквариума. – Можешь называть меня Пантелеймоном.

Рыбка тут же отреагировала на его движение и вспыхнула неярким золотом.

– А для кого подарок?

– Пойдем.

Он поднялся со стула, и мы вышли, плотно прикрыв за собой дверь.

Комната, в которой мы оказались, вероятно, служила гостиной. Низкие мягкие диваны с изогнутыми ножками, обтянутые бело-золотой тканью, маленький круглый столик, стулья под стать диванам, гобелены на стенах – ее обустраивала женская рука. Большой белый рояль в центре с открытой крышкой и небрежно разбросанными партитурами только подтверждал первое впечатление. Сквозь высокие, открытые настежь двери, в комнату лился золотистый свет и доносилось щебетание птиц.

За гостиной располагалась открытая веранда с легкими ажурными креслами из лозы, маленькими расшитыми подушками и небольшим плетеным столиком. Шелковые белые занавески слегка трепетали от ветра, не скрывая великолепного вида – высоких синих гор с белыми шапками снега, зеленых холмов и долин, поросших цветами и деревьями. Мягкий солнечный свет рассеянно и лениво освещал это великолепие, придавая картине зыбкость, размытость. Я словно окунулась в изысканную акварель полутонов и неярких красок.

– Что это за место? – спросила я очарованно.

– Женский рай, – ответил святой Пантелеймон.

За верандой открывалась зеленая лужайка, окруженная высокими старыми деревьями. В ее центре уютно разместился небольшой круглый стол с белой скатертью, сервированный к чаю. Вокруг стола на легких плетеных стульях расположились пять или шесть женщин. Среди деревьев мелькнуло светлое пятно —одна из женщин прогуливалась неподалеку. Длинные белые платья, утянутые в талии, высокие прически, белые шляпки, ажурные зонтики—я словно окунулась в атмосферу изысканного и неумирающего девятнадцатого века. Роскошь, незаметная и ненавязчивая, во всем своем великолепии, заставила меня почувствовать себя грубой и неотесанной.

Пантелеймон посмотрел на меня и тяжело вздохнул, укоризненно качая головой в ответ на мои мысли.

– Первый раз встречаю, чтобы в раю женщины жили отдельно от мужчин, – сказала я, не в силах оторваться от пасторальной картины.

– Это особенные женщины.

– Особенные?

– Они оставили неизгладимый след в умах и душах.

– Я тебя не понимаю.

– Как ты думаешь, что меняет лицо цивилизации и души живущих? – спросил он, вглядываясь в женские лица и вслушиваясь в неясный тихий разговор. – Политики? Чиновники? Космонавты? – Он отрицательно покачал головой. – Их имена быстро стираются в памяти людей. Видишь, вон ту темноволосую женщину с бархатными глазами? Ее книга «Поющие в терновнике» перевернула представление целых поколений о вере и долге, религии и священнослужителях.

– Неужели это Колин Маккалоу?

– Это она. А эту милую женщину с цветами в волосах не узнаешь? Величайшая балерина своего времени.

– Анна Павлова?

– Ты не ошиблась. – Он помолчал. – Чтобы изменить мировоззрение человека, недостаточно стать знаменитым. Совершить подвиг или построить государство – замечательный поступок, но люди ищут в окружающем мире нечто другое. То, что, коснувшись души, совершит невозможное – заставит плакать и смеяться, страдать и мучиться. То, что словно камертон, откликнется на неясные желания, вызовет восторг и восхищение. Поклонение, если хочешь. А эти две женщины, думаю, тебе хорошо известны. Ты ведь очень любишь их стихи.

Две аккуратные головки, склонившись, о чем-то тихо спорили.

– Марина Цветаева и Анна Ахматова.

– А вон та тоненькая женщина с высокой прической?

– Это Мария Кюри.

– Но почему они здесь, а не со своими семьями?

Святой Пантелеймон тяжело оперся о резные перила веранды.

– Это из-за боли, которую они принесли с собой. В душе каждой из них живет страдание. Оно сделало их особенными, выливалось в красоту и совершенные творения, которые они дарили людям. Оно и теперь болит, понимаешь? Эти женщины не могут стать счастливыми даже в таком благословенно месте, пока живет эта боль.

– Им бы могли помочь забыть о ней, – ответила я, помолчав. – Но, вероятно, все не так просто, раз ты здесь, не так ли?

– Боль стала частью их натуры, – ответил он. – Пламенем, который они берегут и лелеют. И они ни за что не хотят расстаться с нею.

– Здесь только знаменитые женщины?

– Нет, не только. Посмотри туда.

Он указал на юную женщину в одежде монахини. Я не успела спросить, в чем ее особенность – к нам с лаем бросилась маленькая беленькая собачка с голубым бантом на макушке. Она стала ластиться к святому Пантелеймону, радостно подпрыгивая вокруг него.

– Додо! Додо! Неугомонный мальчишка! Вернись немедленно! – послышался женский крик.

– Идем, нас заметили.

Мы спустились с веранды и пошли навстречу обитательницам женского рая, которые поднялись из-за стола.