Лариса Володина – Семечко дерева жизни (страница 14)

– Мы собираем только исключительное, – добавил ангел, который записывал историю Земли. – Самые прекрасные и самые ужасные истории человеческого рода. Потом мы относим эти истории в следующий зал нашему господину, и он заносит их в другую книгу.

– А кто ваш господин? – спросила я.

–Я, – ответил голос за моей спиной. Открылась небольшая белая дверь, и голос добавил: – Входи.

Комната, в которой я оказалась, уступала по размерам предыдущему залу. Она была конусообразной, со стенами их жидкого перламутра, которые переливались неяркими красками. В центре комнаты находилось небольшое круглое возвышение. Ангел вышел из-за моей спины и встал на него. Он был огромен и прекрасен, абсолютно белый, окутанный сиянием.

– Иди сюда. Становись рядом со мной, – рассмеялся он. – Дай мне рассмотреть тебя. Я так давно хотел познакомиться с тобой.

– Почему же ты прятался за моей спиной? – спросила я, поднимаясь на возвышение, поддерживаемая большой сильной рукой.

– Мне хотелось, чтобы ты все увидела сама. И потом. – Он снова рассмеялся. – Мне стало интересно, как ты справишься.

– А где же твоя книга? – удивилась я, погружаясь в нежное сияние его глаз.

– Это она и есть, – ответил он, показывая на стены, и неожиданно запел.

Этот низкий мягкий голос мне не забыть никогда. Затаив дыхание, я вслушивалась в бархатные переливы тонов совершенно невероятного диапазона. Ангел не рассказывал истории, он пел их. О великой любви и самопожертвовании, доброте, вере и самоотречении. Стены стали сходиться и поглотили нас. Я очутилась в волшебном мире, с которым не сравнится никакой фильм. Радуга чувств и поступков, прекрасных и безобразных, расцветала во всем своем великолепии и уродстве. Они восхищали и ужасали. И они были грандиозны в своем откровении, без обмана, фальши и притворства. Такими их можно увидеть, только заглянув в душу человеческую. Я почувствовала дыхание Отца. Это был Его мир.

– Это прекрасно, – сказала я хрипло, когда песня смолкла. – Но зачем ты хранишь все это?

– Зачем человеческая память хранит все самые лучшие и самые худшие события в своей жизни? Я храню здесь взлеты и падения человеческой души. Когда этого мира не станет, они навсегда останутся со мной. – Он обнял меня и добавил тихо: —Ты придешь сюда, девочка-ангел, когда затоскуешь по этому миру. Мы будем петь с тобой, вспоминая его. Ты сможешь снова увидеть тех, кого любила, о ком печалилась, с кем встречалась и расставалась. Нет красоты в совершенстве. Гармония, как и музыка, рождается из несовершенного. Запомни это.

Часть 3. Лепесток надежды

Зал Славы Господней – самый прекрасный из всего, что есть в Городе Ангелов. Каждая клеточка зеркального пола поет, когда на нее наступаешь. Тишина и свет падают с высоты, недоступной восприятию, и замирают между колоннами. Светящиеся колонны —это столпы вещества, названия которому нет в человеческом мире. Здесь собираются только в дни великих событий – побед и поражений, праздников радости и печали. Я молча постояла, боясь нарушить его торжественную тишину, и так же молча ушла.

В одном из залов, которые расходились от Зала Славы Господней словно лепестки цветка, я нашла сооружение, похожее на распустившуюся белую лилию. Из небольшого отверстия в чашечке изливалась сияющая влага. Когда я дотронулась до одного из лепестков, на котором белыми нитями горели непонятные знаки, он издал чистую ноту соль, которая разнеслась по всем залам дворца.

– Не прикасайся, – сказал голос, но я уже и так испуганно отдернула руку. Оглянувшись, я увидела ангела, такого же яркого и белого, как этот цветок. —Это музыкальный инструмент. Большая честь – играть на нем. Раньше этому искусству учились столетиями. Сейчас почти не осталось умеющих играть. Да теперь это и не важно. Наш мир умирает.

– Умирает. – Я обошла инструмент, любуясь искусной работой неизвестного мастера, изобразившего в мельчайших подробностях нежную дышащую структуру живого цветка. – Почему вы все говорите об этом? Я так часто слышу, что наш мир умирает. У нас есть еще две тысячи лет. Неужели этот срок ничего на значит?

– Что такое две тысячи лет? – вздохнул ангел. —Луч света больше летит из одного конца вселенной в другой. Первые люди почти так отмеряли срок своей жизни. Это гораздо меньше, чем вздох вселенной. Что эти годы по сравнению с миллионами прожитых?

Он вывел меня из зала и, открыв дверь, поставил на площадку, висящую в перламутровой пустоте.

– Посмотри на этот мир, – сказал он. – Многие века мы строили его.

Я видела это не раз, но у меня всегда захватывает дух от красоты и величия этого места.

Зал Славы Господней находится в центре этого мира. Ниже ступенькой —Зал Преклонения, где стоят ангелы в дни великих праздников. Зал Славы Господней очень велик, он может вместить миллионы, но никогда не собирает больше нескольких тысяч. От него четырьмя лучами расходятся четыре стороны креста – основа этого мира. Четыре реки омывают Город ангелов – река Гнева Господнего, река Печали и слез, река Любви и жизни, река Времени. Они никогда не сливаются. Обтекая его, они сходятся в небольшом пространстве, соединяющем духовный и физический миры, и с противоположной стороны текут уже общим потоком, смешивая свои воды. Поэтому мы получаем коктейль из даров Господних – каждому свое.

– Времени уже не осталось, – заговорил ангел. – Смерть идет за нами.

– Почему ты говоришь о смерти? – Я с трудом оторвалась от завораживающей картины и повернулась к нему. – Разве ангелы боятся ее?

Он посмотрел на меня с печалью.

– Пойдем, я покажу тебе.

Мы долго шли по молчаливым залам, пока не оказались в огромном конусовидном сооружении величиной со стадион. Его стены уходили глубоко вниз, и я не увидела дна. Оно походило на раскрытый тюльпан из семи лепестков, шесть из которых были молочного цвета, а седьмой— яркого белого.

– Это лепестки служения, – сказал ангел, а седьмой – лепесток надежды. Когда этот мир погибнет, и наша работа будет закончена, все ангелы соберутся здесь, каждый на лепестке, соответствующем его служению. И тогда на седьмой лепесток опустится Господь и принесет нам весть. Мы называем его лепестком надежды, мечтая, что Господь возьмет нас с собой, чтобы мы могли приглядывать и заботиться о тех, кому была посвящена вся наша жизнь. Долгие миллионы лет мы растили, лелеяли и оберегали детей Божьих, как мать оберегает своих детей. И вот, в конце мира они почти все погибнут и исчезнут для нас навсегда. Но о тех, кто пойдет в новый мир, мы могли бы заботиться. Ведь дети всегда остаются детьми, даже если они выросли.

– А что будет с вами, если Господь скажет, что ваша работа закончена?

– Мы уснем и будем спать, пока не придет время заботиться о ком-то другом. Но мы так никогда и не увидим нового мира, куда уйдут наши воспитанники. Мы останемся здесь, в этом зале, и купол закроется для сна, пока Господь не разбудит нас снова.

– Сколько раз это уже происходило?

– Много, очень много раз.

Я пошла по пустынной площадке к седьмому лепестку и позвала.

– Войди, – сказал Отец.

Я молча опустилась на золотистый свет и, обхватив колени руками, закрыла глаза.

– Я понимаю твою печаль. Истина и печаль – одно и то же. Ты ведь истину ищешь, не так ли? Посмотри на это поле. – Он развернул передо мной картину бесконечного вспаханного поля. – Оно пусто, как чистая страница. На ней можно написать прекрасное стихотворение или нарисовать картину поразительной красоты. Что бы ты сделала?

– Я бы написала Твое Имя.

– Много раз это происходило, – продолжил Он. – Пойми, ваша вселенная – не единственная в потоке. Много тысяч вселенных накладываются друг на друга, и во всех есть засеянное поле. Это так трудно —вырастить частицу, которую можно вобрать в себя и принять в себя. Только абсолютно чистая душа может жить во мне. Остальные умирают.

– Так печально и так величественно, – отозвалась я тихо. – Так глубока Твоя печаль, и так велико Твое одиночество.

– Всегда остается надежда, – ответил Он.

Часть 4. Строители

Ослепительно-белый туман не давал возможности ни говорить, ни думать. Подержав меня в своих удушающих объятиях, туман отступил, словно живое существо, которому надоело играть. К белому добавились другие цвета, неяркие, приглушенные – коричнево-розовый, голубовато-зеленый, бледно-желтый. Слева от меня проступили громадные разноцветные ступени, которые подошли бы великану, а не человеку.

– Тебе уже лучше? – спросил голос участливо.

– Этот туман очень тяжелый.

– Не удивительно. Он что-то наподобие дезинфекции – убивает все, что не должно проникнуть в это место.

– Неужели я могу принести сюда микробы?

Голос рассмеялся.

– Ты не поняла. Если бы ты не могла здесь находиться, туман просто убил бы тебя. Так он поступает с теми, кому здесь не место.

– Я могу тебя увидеть?

– Разумеется. Я за твоей спиной.

Ангел сидел на тумане и листал книгу из тонких пластин, которую держал на коленях. Из-под балахона из плотной белой ткани, затканной золотыми нитями, выглядывала полотняная рубашка с небольшими разрезами у кистей. Но когда он посмотрел мне в лицо, я уже ничего не видела, кроме его глаз. Серо-голубые, с темно-синими зрачками, похожими на многолучевую звезду, они имели очень своеобразный разрез. Зрачки сужались или расширялись, когда он говорил или думал. Я прочитала в его необыкновенных глазах только благожелательность и спокойную уверенность. И еще чуть-чуть снисходительности взрослого к ребенку.