Лариса Володина – Белые крылья гагары (страница 8)

– Ну вот, ты и отвлеклась, – сказал голос. – Послушай, я рассказал тебе свою мечту, а ты рассказала мне свою. Теперь мы можем быть друзьями?

– Друзьями?

– Дружба – это очень хрупкое чувство, она гораздо нежнее любви. Любовь многое может выдержать и простить, даже обман. А дружба не выдерживает предательства. Мне думается, в каком-то смысле дружба важнее любви.

– Но зачем тебе я? Зачем ты хочешь дружить со мной? У меня всегда было очень мало друзей.

– Пустота должна быть заполнена светом.

Я улыбнулась. Мы еще долго говорили. О чем-то и ни о чем, как умеют только близкие люди. Свет лился и лился, мягкий, добрый, улыбчивый, и я тонула в нем, как в пушистом теплом тумане.

И ничто меня не тревожило.

Часть 8. Грань осени

Осень пришла неожиданно, как всегда, и осталась, не спрашивая разрешения. Листья под ногами уже напитались влагой и сыростью, но еще хранили яркость и чистоту красок. Высокие темные деревья, одетые в желтые лохмотья с большим прорехами, сквозь которые сочился утренний свет, поднимались по обеим сторонам аллеи из белого камня.

Немного душно и сыро. Холодно. Мой спутник набросил мне на плечи край своего плаща. Мы шли в молчании, а листья падали и падали, тяжелые, словно воспоминания, и светлые, как слезы. Аллея вилась мимо холма, на вершине которого одиноко стояла каменная разбитая скамейка. Чья-то тень витала над ней, но я не стала подходить – мне не хотелось разрушать очарование этой странной прогулки.

Мы прошли еще немного, пока багровый холодный вихрь не погнал нас обратно. Свернув с аллеи, мы поднялись на маленький полуразрушенный мост. Перегнувшись через перила, я посмотрела вниз – узкое русло реки покрывали яркие желтые листья. Темная вода почти не шевелилась – только часть декорации, созданной специально для меня.

– Здесь все не настоящее, – заговорила я, не поднимая глаз, – мираж, которого не существует.

– Разумеется, ничего этого не существует, – ответил мой спутник устало, – и не может существовать в таком месте, как это. Это только пейзаж твоего мира, картина, с которой можно стереть краски. Попробуй сама.

Я подняла руку, стирая краски, словно изморозь со стекла. Под моей ладонью золотое и черное исчезало, оставляя пустоту, за которой жили серое небо, зима и вьюга. Замерзшие деревья, почти невидимые за огромными хлопьями снега, казались фигурами невиданных зверей. Вьюга рвалась сквозь преграду, смывая остатки красок осени.

– Это неправильно, – возразила я глухо. – Миры не могут существовать так близко друг к другу.

– Почему нет? Разве жизнь – не мираж, созданный для душ человеческих? И разве в благословенном мире, где живут покинувшие тело души, не существует рядом, словно соты, бесконечность расширяющихся миров? Душа могла бы увидеть их, стерев иллюзию, как ты, но никто этого не делает.

– Почему?

– Люди чувствуют усталость, прожив жизнь. Для них смерть—возможность насытить эту усталость, отдохнуть в покое там, где тихий свет, где нет боли.

–Ты говоришь так спокойно и властно, без малейшего признака принуждения и подчиненности Богу. Ты не ангел.

– Я не ангел.

– Ты один из братьев моего Отца.

– Да, я один из них. И мы очень различны с тобой. Полностью. По содержанию и по сути – у нас нет совершенно ничего общего. Твой Отец близок тебе, потому что ты в физической части – его сознание, его плоть. Но ты и я – мы совсем разные.

– Эта зима…Ты не тот из братьев, которого я встречала в мире моего Отца?

– Нет, не тот. Он познал ненависть и очарован злом. А я… Я живу между осенью и зимой, на грани, где осень еще не окончилась, а зима еще не началась. Это время для размышлений, сбора и анализа. Это время усталости, между зрелостью и старостью.

– Ты старше моего Отца.

– Старше большинства братьев. Я помню мир, где вечность была чистой и просторной, не заселенной почти никем. Мы разные, и нас очень-очень много. Но мало кто ощущает усталость, такую же, какую ощущает человек, прошедший осень, перед приближением зимы.

– Души отдыхают от забот в мире моего Отца.

– Но не ты.

– Ты хочешь сказать, что я никогда не отдохну?

– Ты никогда не остановишься. И никогда не избавишься от усталости. Она теперь всегда будет с тобой, не уменьшаясь, а возрастая.

Часть 9. Сверкающее одиночество

– Опять пошел дождь, —сказал голос, – но он скоро закончится

В полукруглом камине, выложенном темно-красными кирпичами, пылал огонь. Отблески неяркого света легко касались стен и пола из неотшлифованного черного камня и терялись в высоте, так и не отыскав потолка.

–Откуда ты знаешь? – спросила я из темноты.

–Я знаю все об этой планете. Ведь я ее создал. —Голос помолчал. –Подойди.

Не ощущая пола под ногами, я подошла к небольшому окну, у которого стоял человек. Он смотрел как идет красный дождь. Темные капли, прозрачные и тяжелые, были не кровью, а водой, окрашенной в причудливый терракотовый цвет.

–В этом мире очень много железа, – пояснил человек.

Сложив руки на груди, он смотрел, как по стеклу бегут темные дорожки, словно кровавые слезы. Высокий, широкий в плечах, с узкой талией и мускулистыми руками, которые открывались под закатанными рукавами простой байковой рубашки, он не казался мне незнакомым или чужим. Его молчаливая приязнь говорила больше, чем слова.

– Опять припустил. —Тяжелые капли глухо ударялись в стекло. —Когда дождь закончится, мы сможем выйти погулять. Он такой же непостоянный и капризный, как и ты.

–Почему ты так говоришь? —спросила я, всматриваясь в красно-коричневую пелену.

–Я звал тебя несколько раз, но ты все время ускользаешь.

–Я очень устаю последнее время. Прости.

–Я знаю. Вчерашний день был не из легких.

Я отвернулась от окна и пробежалась глазами по темному помещению. Маленький дом состоял всего из одной комнаты. В нем почти отсутствовала мебель.

–Мне много не надо, —сказал голос за моей спиной. —Кровать, стол, стул. Перо и бумага. Кувшин с водой и краюха хлеба.

Я чувствовала его дыхание по своей щеке, легкое и теплое, словно летний ветерок. Пристальный взгляд скользил по мне, не касаясь и не обижая.

–Зачем тебе вода и хлеб? Ты же Вечный.

–Ты меня совсем не знаешь, – ответил он. —Вечный тоже иногда бывает человеком.

–А перо и бумага?

–Я иногда пишу стихи. – Он замолчал. —Ну вот, я же говорил. Дождь закончился.

Я обернулась. В окошко лился алый свет. Я даже не знаю, с чем сравнить его. Может, с соком неспелой вишни, негустым, но уже глубоким, насыщенным.

Сильная ладонь сжала мне пальцы.

–Идем.

Подхватив кожаную потрепанную куртку, он вывел меня за порог. Мне в лицо ударил запах настоящего дождя, позднего, осеннего, тягучий и горьковатый. Маленький домик стоял у самой воды, на мокром песке цвета красного дерева. Линия прибоя поднималась намного выше, она тянулась во все стороны и исчезала, сливаясь с горизонтом. В нескольких шагах от нас сверкал океан. Вода цвета вина, густая и прозрачная, никуда не торопилась. Она спокойно и тяжело перекатывалась, словно осознавала— никто и ничто не побеспокоит ее. Но широкая полоса мокрого песка сказала мне об этом океане больше, чем его обманчивый сон, как и высокое небо цвета девичьего румянца, которое на горизонте темнело от клубящихся там грозовых облаков цвета темной крови.

Что-то порвалось во мне, словно лопнула натянутая струна. Перестав сопротивляться, я погрузилась в этот удивительный мир, его прохладную изысканную красоту. Я вдыхала терпкий воздух словно лакомство, ощущала бесконечность как необходимость, которая казалась единственно правильной. И эта глубокая пустота освободила меня.

–Я очень люблю эту планету, – сказал Вечный. – И в немалой степени за то, что на ней никто не живет.

Мы прошли немного вдоль кромки воды, потом он расстелил кожаную куртку подкладкой вверх, усадил меня на нее и сам пристроился рядом на песке. Мы молча сидели, глядя на океан и думая каждый о своем. Мне давно уже не было так легко и спокойно как рядом с этим молчаливым Вечным. Я думала о том, что хочу остаться здесь, в этом маленьком домике на краю всего. И чтобы этот океан тихо проглотил меня однажды, когда я засну на мокром песке у прибоя. Я осознавала, что чувствую. Это не было восторгом или восхищением. Скорее, пониманием. Любовью.

–Почему?

–Я выбрал одиночество. – Сцепив руки, он смотрел как в глубине океана перекатываются, меняя цвет, темные волны. —Мои братья шумливы и беспокойны. Они бегут вперед в поисках идеала, изматывая себя и тех, кого создали. Они ищут совершенное вовне и внутри себя. Они так стремительно несутся вперед, так мучительно, кропотливо и старательно исследуют каждое мгновение, каждую частицу бытия, каждую эмоцию, что совершенно вымотали себя и других. —Он замолчал. —Я мало общаюсь с ними, и они в конце концов перестали беспокоить меня.

Он повернулся ко мне.

–Разве ты не того же ищешь? – спросил он, и его фиалковые глаза загорелись. – Разве одиночество не живет внутри тебя? Даже сейчас, в окружении друзей, нянек, хранителей, своего Отца, моих братьев, любящих тебя, дрожащих над тобой, ловящих каждый твой вздох, движение, эмоцию, разве ты не ощущаешь одиночество, такое глубокое, что тонешь в нем?

–Оно всегда со мной, —ответила я, и слезы, тяжелые, словно масло, рванулись откуда-то из глубины. —И я никогда не избавлюсь от него.

–Оно идет от твоей непохожести, —ответил Вечный глухо. —Одиночество растворяется только среди равных. А ты —единственная из своего вида.