Лариса Володина – Белые крылья гагары (страница 5)

–Значит ли это, что ты победил в этой войне?

Он посмотрел на меня несколько иронично.

–Я всегда побеждаю. Я же убийца. Жнец.

–Я не понимаю.

–Жнец рождается только однажды за все время существование вечности. Я сейчас еще молод по ее меркам, поэтому и живу в Колыбели, вмести с твоим Отцом и другими юными Вечными, которые такие же дети для вечности, как и я.

–И в чем твое предназначение?

–Убивать, —ответил он мягко, и в его глазах снова затанцевали золотые искры. – Я— убийца вечности. Когда придет время, я разрушу ее. Пока я убиваю то, что отжило или мешает, потому что мои братья не любят этого делать.

–Я знаю кое-кого, очень похожего на тебя, – вздохнула я.

– Новый Вечный, Ариэль. Ты зовешь его Сатаной. – Он усмехнулся. – Я буду нужен ему не меньше, чем другим. Он связал себя мягкими узами, которые ни за что не хочет разорвать. Чтобы не огорчать тебя, он передаст часть работы, которую необходимо сделать, мне. Теперь, когда я свободен, в ней не будет недостатка.

–А что с моим Отцом?

Он мягко улыбнулся.

–Я убью его и все, что он создал.

Я посмотрела ему в глаза и не увидела там ничего, кроме темноты. У меня было всего лишь мгновение, чтобы принять решение, и я его приняла. Когда я дошла до высоких резных дверей, Жнец окликнул меня:

–Ты всегда так поступаешь?

Я оглянулась. Он стоял, отвернувшись от окна, опустив руки, и смотрел на меня.

– Как?

– Уходишь, когда тебе кто-то – или что-то – неприятно и не пытаешься поговорить?

– Да, всегда.

– И никогда не возвращаешься?

– Нет, никогда.

Он неторопливо прошел пространство, разделяющее нас, и остановился напротив меня.

–Ты очень выросла и похорошела с тех пор, как мы виделись в последний раз, – сказал он негромко и осторожно взял меня за руку.

Я с содроганием почувствовала тепло его ладони, которое рванулось сквозь все оболочки и заставило затрепетать мое человеческое сердце.

– Я тут подумал, – продолжил он задумчиво. —Что мне совсем нет необходимости воевать с твоим Отцом. Я теперь могу покинуть Колыбель и жить в вечности, и Сияющие обязаны предоставить мне пространство для жизни. Ты тоже выросла. Вечность – и твой дом.

–А при чем здесь я?

Он не ответил. Не отрываясь, он смотрел и смотрел мне в глаза.

– Пойдем со мной.

Не выпуская моей руки, он открыл дверь.

Изящный мост из легкого белого материала летел в прозрачной пустоте. Я с трепетом встала на него, не чувствуя ничего, кроме восхищения и того пьянящего тревожного чувства, которое рождается в душе от прикосновения к прекрасному. Музыка, литература, живопись, скульптура —мы ищем в них отблески красоты и чистого света, иногда даже не понимая, к чему стремимся. Все гении – немного мазохисты. Они выворачивают душу, отдавая ее на поругание толпе, не пряча свет, как другие, а раздавая его пригоршнями тем, кто приходит посмотреть, увидеть, услышать. Они отдают миру себя на поругание, не умея и не желая жить по-другому, потому что такими созданы. Дарить свет – их предназначение.

Я чувствовала то же самое по отношению к миру, который открылся передо мной, и не понимала, как такое могло случиться. Как столь совершенная красота уживается в том, кто способен только убивать? Слева и справа от моста, по которому мы шли, в перламутровой бездне плавали миры и вселенные, голубые, нежно-салатные, розовые, светло-серые и серебристые. Сливаясь в радужные водовороты, расцветали и пели бесконечные спирали, дуги, шары и танцующие нити. Ни одной яркой краски. Ни одного темного пятна. Их нежные голоса сливались в мелодию, едва слышную, дурманящую и манящую.

Совершенно очарованная, я не видела, куда шла, поддерживаемая сильными руками. Я сияла и светилась вместе с этим миром, который так глубоко поразил меня. Я влюбилась в него. Он все еще стоит у меня перед глазами. Думаю, это одно их самых сильных впечатлений в моей жизни.

Мой спутник жадно ловил мой свет и мои ощущения, впитывая их, словно губка. Он стал меняться, сначала неуловимо, потом потек, словно вода, становясь частью волшебства, плавающего за тонкими перилами моста. Я понимала, что внешность —только дань моему желанию видеть привычную форму, но как бы не выглядел Жнец, для меня это перестало быть важным —этот мир был его детищем и отражением его самого.

И я приняла его, как приняла этот мир.

–У меня была возможность потрудиться над всем этим, пока я сидел взаперти, —говорил он. —Я много раз создавал и разрушал, пока добился совершенства во всем.

Мы остановились посередине моста. Он подвел меня к перилам.

–Посмотри вниз.

В глубокой котловине, рука к руке, спина к спине, стояли безмолвные фигуры. Они выглядели по-разному, отличаясь ростом, строением, количеством рук, ног и голов, или отсутствием формы вообще. Их объединял свет, который они излучали – яркий, сильный и золотой. Этот свет ошеломлял, он разил наповал.

– Скажи своему Отцу, что войны не будет.

Слова Жнеца донеслись до меня словно сквозь густую пелену, и я, с трудом оторвавшись от зрелища такого множества совершенных лиц, подняла глаза. В сияющем существе, стоящем рядом со мной, совсем не было холода и темноты. Только струящийся радужный свет. Только тепло. Только нежность.

– Он и его миры будут жить. И я отпускаю заложников.

–Два миллиарда?

Я не понимала, что происходит.

–Да, два миллиарда. Но с условием, что они вернуться в миры, откуда пришли и никогда не покинут их, занимаясь только внутренними проблемами своих создателей. Мне не нужна рядом способная на все армия из двух миллиардов совершенных воинов.

Котлован опустел в то же мгновение. Каким-то другим зрением я видела, как сквозь ворота, к изумлению ожидающих меня всадников, выходят сияющие толпы.

– Я хочу сделать еще кое-что, —сказал Жнец. – И, думаю, твой Отец всегда знал, что так будет.

Он стал на колено, и я с изумлением увидела, как на его запястьях появляются легкие золотые браслеты.

– Я присягаю тебе. Тебе одной. Никто теперь не сможет заставить меня или попросить меня, потому что я больше не присягну никому другому.

–Но я не могу…

Он покачал головой и мягко улыбнулся.

–Это только мое решение. Тебе придется принять его.

Часть 5. Звезда Колыбели

—Вот уже, дитя темноты, – проворчал голос. – Что ты так боишься света? Как же ты собираешься жить в нем?

Я жмурилась и молчала. Постепенно привыкнув к ярко-золотому сиянию, я смогла рассмотреть долговязую фигуру, с ног до головы одетую в золото.

–Твой Отец совершенно разбаловал тебя, —продолжал насмешливый золотой болванчик, раскачиваясь на золоченых каблуках. —То слишком сладкое, то слишком кислое, то горькое. Этот не красивый, этот смешной, этот молчит как рыба. Куча карамелек—все надкусила, но так ни одной и не съела.

–На себя посмотри, —парировала я, поглядывая на золотые сапоги. —Вырядился как клоун.

–А что такое? —Он осмотрел себя и усмехнулся. —У всех есть маленькие слабости.

Из глубины дворца доносились звуки музыки, и я, отвернувшись от моего нового знакомого, направилась туда. Залы, сквозь которые я проходила, поражали своей роскошью. Интерьер подбирался тщательно и со вкусом, идеально сочетаясь с эпохой и цветом стен. Казалось, само время замерло на пороге, отдавая все самое лучшее из каждого мгновения. Хрустал сменился мрамором, изумруды малахитом. Наконец, я очутилась в небольшом продолговатом зале, отделанном светло-коричневыми резными панелями. В центре за роялем из светлого дерева сидел изнеможденный музыкант в белом фраке и белой бабочке. Он играл Четвертый концерт Рахманинова, страстно, неистово, на пределе сил. Каждая нота звучала как страдание, жгучее желание и неистовая жажда одновременно.

Я замерла, не в силах говорить. Энергия и чувственность этой музыки просто потрясли меня. Когда музыкант закончил играть, он бессильно опустил руки и на мгновение замер, словно неживой. Я подумала, что он очень устал и вряд ли у него хватит сил играть снова. Но он заиграл. На этот раз «Баркаролу» Чайковского, нежно, томительно, глубоко.

–Выйдем на берег, там волны

Ноги нам будут лобзать.

Звезды с таинственной грустью

Будут над нами сиять.

Вечный стоял за моей спиной. Бархатный низкий голос совсем не походил на трескучий скрежет существа в золотой маске. Обернувшись, я увидела красивого молодого человека, изнеженного, ухоженного, в свободном белом костюме и белоснежной рубашке. Льняные волосы, зачесанные назад, падали мягкими волнами на широкие плечи, глаза цвета жженого сахара следили за мной задумчиво и меланхолично.

–Мне показалось, твой музыкант устал.

–Разумеется, он устал. Ведь он играет без остановки, —отвечал беззаботно Вечный. —Он отражает в музыке то, что я чувствую в настоящий момент. Мне нравится, когда мои ощущения сопровождаются музыкой. И я не хочу, чтобы она умолкала.