Лариса Володина – Белые крылья гагары (страница 3)

–Но они же ссорятся?

–Разумеется. Не без этого. Ни мои дети не в состоянии причинить вред другому. Если это и происходит по какой-то несчастной случайности, они очень переживают.

–Они знают любовь?

–Нет, я не дал им любви в том многообразии, как твой Отец. Они знают привязанность, взаимопонимание, чуткость и нежность. Что же еще нужно, для того чтобы двое были счастливы? При отсутствии страсти и ревности, жестокости в обращении друг с другом, они чувствуют себя счастливыми рядом с теми, кто понимает, оберегает и поддерживает их.

–И все твои миры таковы? —спросила я, зачаровано вглядываясь в многоголосую толпу, весело скачущую по светлым широком улицам.

–В основном, они повторяют этот, с некоторыми отклонениями. В этом народе основные принципы устройства отражены наиболее ярко.

–Но они же смертны?

–Разумеется. Посмотри туда.

Он перенес меня на окраину города, к побережью спокойного серовато-красного океана. Весь берег был покрыт небольшими участками пустой земли, В центре каждого участка возвышалась небольшая белая башня.

–Это места почитания мертвых, —сказал Вечный. —Когда они умирают, их тела сжигают, а пепел рассыпают вокруг родовых башен. Ветер разбрасывает пепел, смешивает его с пеплом других умерших, водой и землей, орошая поля. Они растворяются в мире, который любят, сливаются с ним в единое целое. Так они себя ощущают —частью мира, а мир—частью себя.

Мое внимание привлекла высокая ярко-красная башня, которая стояла особняком довольно далеко от берега. Из нее вышли двое существ, как две капли воды похожих на Вечного – высоких, худых, бритоголовых, с терракотового цвета кожей и шестью пальцами на длинных тонких руках.

–Это бессмертные, —улыбнулся Вечный, снимая оболочку, которую носил и превращаясь в невысокого светловолосого и светлоглазого мужчину лет тридцати. —Они —единственная раса, которые живут вечно. Планета, где мы с тобой встретились, у красного солнца— их дом. Поскольку теперь у них возможности жить там, они расселились между народами, помогая и опекая их. К ним идут за помощью и советом.

–Если они живут вечно, их должно быть очень много.

–Нет. —Он покачал головой. —Бессмертные очень трепетно относятся к короткоживущим, поэтому контролируют свою рождаемость. Они заводят ребенка лишь однажды за всю жизнь. И после рождения один из родителей сразу же обрывает свою.

–Мне очень близок твой мир, – вздохнула я зачарованно. —Без ненависти, страдания и вражды. Я хотела бы жить в нем. Знаю, что это невозможно. И оттого расставаться с тобой еще больнее.

–Ну что ты. —Он ласково обнял меня и поцеловал в висок. —Девочка моя милая! Ты всегда можешь вернуться сюда, когда захочешь.

Часть 3. Смысл красоты

—Какую краску взять, как ты думаешь? —спросил голос. —Розовый перламутр или голубой?

Я застыла перед переливчатой стеной из оттенков серого, глубокой и прозрачной.

–Можно попробовать смешать их. Такой у нас бывает рассвет.

–Смешивать краски —только портить их, —ответил голос. —Иди сюда, не бойся.

Я шагнула в серое сияние. В светлом мире плавал рассвет. Я стояла на облаках, нежно розовых, с вкраплением белого. У меня над головой шумело море нежного голубого оттенка, чистое до хрустальной глубины. Высокий человек в испачканной белой накидке стоял, глядя на горизонт, темно-синий и мерцающий.

– Почему у тебя облака внизу, а море вверху? —спросила я.

–Я так вижу, —ответил он. —Я же художник. Если хочешь, —добавил он, помолчав, —можешь перекувыркнутся.

Я перевернулась в воздухе и застыла у берега голубого моря, над которым вверх ногами на розовых облаках стоял мой новый знакомый.

–Ну как, так тебе больше нравиться?

–Нет, —вздохнула я. – Как будто что-то потеряно. Оно неуловимое, но очень важное.

И перекувыркнулась обратно.

–Так лучше? —спросил Вечный, поворачивая ко мне улыбающееся лицо.

Он был высокий, худой, немного нескладный, некрасивый, но я не могла оторвать глаз от этого необыкновенного лица, как от прекрасной картины. Оно очаровывало своим несовершенством.

–Это всего лишь образ, отражение нашей сути, которую мы в себе носим, —улыбнулся он. —Наша форма совсем не такая, какой ты ее видишь.

–Я понимаю, —ответила я и спросила: —Ты брат моего Отца?

Он кивнул.

–Я построил свой мир на красоте. Мои дети сделали красоту смыслом жизни. Они ищут ее во всем – в музыке, красках, стихах, литературе, любой жизненной форме, которая их окружает. Они привнесли красоту в отношения и чистоту в выбор привязанностей. —Он помолчал. – Твой Отец выбрал любовь, а я красоту. Я рисую красоту, как он рисует любовь. Мир, в котором ты живешь, не таков. Человек станет думать о красоте только когда он сыт, одет, обут, имеет крышу над головой и женщину для своих потребностей. Тогда он, может быть, подумает о красоте. Но даже у обеспеченного всем необходимым человека рассвет на Бали находится где-то между курсом акций и новым платьем для молодой любовницы —всего лишь атрибут той жизни, которую он нарисовал в своем воображении. Такой человек для меня не важен.

–А кто важен?

–Бродяга, рисующий солнце на консервной банке. Юная печальная девушка, которая все еще читает Есенина в пыльной библиотеке маленького городка.

–Разве твои дети не думают о том, как выжить?

–Я даю им все необходимое.

–А любовь?

–Любовь? Я беру немного любви у твоего Отца. Она присутствует в моих мирах. Совсем немного. Как полоска розового румянца на девичьих щеках.

–В моем мире тоже есть красота. Я видела такую же восхитительную палитру в доме Привратника моего Отца.

Художник кивнул.

–Твой Отец берет у меня немного красоты. —Он вздохнул. —Но она плохо приживается в твоем мире. Человек, которого занимает, как ползет божья коровка по листику травы или как переливаются крылья стрекозы в солнечных лучах, обычными людьми воспринимается в лучшем случае как чудак, в худшем как сумасшедший, который подлежит изоляции от общества. Они вызывают отвращение или отторжение. Они не понимаемы. Потому что молятся другому богу.

Вечный повернул голову, рассматривая меня с высоты своего роста. В глубине темно-карих печальных глаз мерцала боль, которую я не могла понять.

–Они —мои, —продолжал он. —Мы договорились с твоим Отцом. Я забираю их, когда приходит срок. Мои миры больше им подходят, понимаешь?

–Они счастливы здесь?

–Да. Сначала им приходится привыкать, но они носят мои законы в себе, так что адаптация протекает очень быстро. Каждый может найти занятие себе по душе. В моих мирах нет борьбы за выживание. Кроме того, любовь, столь трепетно взращиваемая твоим Отцом, при всех своих прекрасных сторонах, несет в себе соперничество, ненависть и ревность, которые разрушают неокрепшие души.

Мы замолчали, глядя как переливаются перламутровые краски.

–А где же твой мольберт?

–Он перед тобой. —Вечный кивнул на горизонт. —Мне не нужен мольберт. Я рисую на вечности. Краски растворяются в ней. Впитываются. Становятся живыми. Я создаю новые миры, как художник рисует полотна.

Он протянул мне свою кисточку.

–Возьми. Попробуй.

Я испуганно сжалась.

–Что ты. Это же твоя кисть. И я не смогу. Не умею.

–Просто отпусти на свободу мир, который живет в тебе. Тот, который ты так тщательно скрываешь ото всех, даже от тех, кого любишь.

–Некоторые вещи принадлежат только мне одной.

Он посмотрел на меня с печалью.

–Я люблю тебя. И никому не дам обидеть. Не беспокойся. Никто не увидит то, что ты нарисуешь.

Я осторожно вяла в руку кисть Художника. Она была велика для меня. Широкая, тяжелая, из плотной белой древесины, она казалась скорее дирижерской палочкой. Не найдя красок, которыми она рисовала, я вдруг осознала, что все краски —во мне, и я одна решаю, какими они будут.

–Какие краски ты выберешь? —спросил Художник.

–Синюю, алую и золотую, —ответила я, не задумываясь.

–Ну что же. —В его голосе звучало удивление. —Необычный выбор. Как и ты сама.

Художник одним движением руки убрал свое полотно, теперь передо мной расстилалось серебристое ничто.

Я подняла кисть и начала рисовать рассвет. Последний барьер пал. Последняя оболочка сползла с меня словно папиросная бумага. Слезы катились по моим щекам. Я говорила с собой, неузнанной, которую не знал никто. Женщина, которая пряталась в моей душе, была другой. Мне еще предстояло понять и принять ее. Но я любила ее. И я смирилась с тем, что она изменит мою жизнь полностью.

Рассвет вспыхнул, засиял и взорвал меня изнутри.