Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга вторая. Семья (страница 7)
– Когда мы с тобой в Москву вернулись, я подумал, что до свадьбы надо снять с себя лишние обязательства. Раньше, ещё в Париже, надо было заняться, а мне в голову не пришло. Закончил со счетами Галины, стал готовить портфель Карины, финансиста для неё нашёл. Всё думал, как бы с ней разговор выстроить, а тут она сама позвонила, вся в слезах, соплях, сообщила, что попала в переделку, и её арестовали. Я и раньше исполнял роль службы спасения.
– Спас?
– Что?.. Да. Обошлось почти без ущерба – лишили права постоянного проживания в Вене. Для меня её неприятности – удача, ради избавления от тюрьмы она на всё согласилась без уговоров и истерик. Надо было объяснить тебе свой отъезд, а я не стал, решил не беспокоить, не волновать. Получилось, что скрыть хотел. Позвонил тебе, когда самолёт сел в Вена-Швехат. Ты трубку не взяла, помню, подумал: «Ну как всегда! Телефон где-то бросила, сама чем-то занялась». Позвонил вечером – то же самое. Волноваться начал на следующий день, но тоже не сразу. Вначале позвонил Павлу – телефон отключён. Потом позвонил Маше. Маша сказала, что она ночевала в доме, ты в дом ехать отказалась, а сегодня куда-то, видимо, с самого утра уехала с Павлом, потому что ни его, ни тебя в квартире нет. Через полчаса она перезвонила и сказала, что на тумбе в спальне лежат банковские карты и твой телефон. И я всё понял… сразу вспомнился твой взгляд, когда я усаживал тебя в машину… Маленькая, это отвратительное ощущение… ощущение полной беспомощности… мозг мечется в поисках решения, а страх нашёптывает о бесполезности любого действия.
Я потянулась рукой к его щеке.
– Почему ты позвала с собой Пашу?
– Я не звала. Для меня было большой неожиданностью встретить его в алма-атинском аэропорту. Он умудрился прилететь раньше меня. В первый момент я подумала, что это ты его отправил.
Серёжа отнял от своей щеки мою ладошку и, прижав её к губам, задумчиво спросил:
– Павел догадался о твоём состоянии, а я нет?
– Ты настроен на переживания другой женщины.
Он какое-то время обдумывал мои слова, потом покачал головой и отрезал: «Нет!»
– Лида, я дом закончил, – сменил он тему, – лошади из шатра на конюшню переехали. Стефан с Васей баню опробовали, говорят, хороша, – он засмеялся, – Вася только хамам не одобрил. «Самая хорошая, – говорит, – наша русская, ну и финская ничего. А эта хамам! Ты, Сергей Михалыч, что ли, для форсу её выстроил?» Я говорю: «Для Маленькой. Маленькая любит хамам». Лида, Красавица тоскует. Вначале буйствовала, потом сникла. Я обещал, что привезу тебя. Она ждёт, Лида. Все ждут. Граф в Париже места себе не находит.
Я уже не могла скрывать слёзы, слишком много их собралось, и хлюпнула носом.
– Маленькая… плачешь? Прости меня, Девочка, я всегда жил один… жить «вместе» мне надо учиться. Глупенькая моя Маленькая! Сокровище моё. Выброси из головы других женщин! Нет никого! Одна ты у меня, единственная! – и он стал покачивать меня в объятиях.
Одно его присутствие дарило мне радость жизни. Слова исцеляли, наполняя жизнью каждую клеточку, иссушенную одиночеством.
К вечеру Сергей уехал на переговоры с мамой. Один уехал, без меня. Вернулся поздно, мы с Пашей ждали, не ужинали. Услышав шум подъехавшей машины, я слетела по лестнице навстречу и повисла у него на шее.
– Маленькая, соскучилась!
– Ты долго.
– Я гостинец привёз, Акмарал с Бауржаном чебуреки с джусаем для тебя передала, остыли вот только. А ещё мы тебе паспорт поменяем, Адильбек берётся помочь.
– Правда?
Удерживая меня на весу, он разувался, а я целовала его щёку, висок, уголок рта, ожидая, когда он скажет о главном, и, не дождавшись, поторопила:
– Серёжа!
– Правда, Девочка! Завтра поутру поедем в серьёзное учреждение, заявим об утере паспорта, а к вечеру уже получим новый документ с изменённым годом твоего рождения.
– Я не об этом, Серёжа!
– А о чём, Маленькая?
– Серёжка, не томи! Что мама сказала?
– Мама? А что мама скажет? Мама приняла от меня корзинку цветов, чаем напоила. Мы посидели, поговорили… С мамой всё хорошо, Маленькая!
– И? – я стукнула ладошкой по его груди. – Серёжка!
– Ну-у… мама согласилась на переезд.
– И-и-и-и-и… – в вечернем прохладном воздухе мой визг разнёсся по всему ущелью. – Как тебе удалось?
– Нет-нет-нет! Вначале поцелуй меня. Три раза. За гостинец. За паспорт. За маму. Поцелуй так, чтобы у меня дух захватило. Сможешь?
Я нащупала под собой ступеньку, встала на неё и коснулась языком его губ…
Вначале Серёжа бросил на пол мешочек с гостинцем. Руки прижимали, мяли, ласкали моё тело. Потом его губы властно обхватили мои, и поцелуй перестал быть моим. А потом раздался треск разрываемой ткани.
– Серёжа… Паша…
– К чёрту Пашу… не мальчик… – прорычал он, и, как был в носках, затащил меня в подвал.
Через пять дней мы вылетели в Москву. И когда самолёт, оторвавшись от земли, набирал высоту, Серёжа притянул меня к себе и, целуя в лоб, сказал:
– Поехали домой, Маленькая.
Я подумала и подтвердила:
– Домой!
Отныне и навсегда понятие «дом» у меня ассоциируется с Сергеем. Там, где он, его дух созидания и гений создателя, и есть мой дом.
Из Шереметьево мама и Паша уехали в усадьбу, а меня Серёжа привёз на Юго-Запад.
– Мы встретимся завтра на бракосочетании, – как бы между прочим сообщил он в лифте.
– Что? Как завтра? – не поняла я.
– В ЗАГС тебя будет сопровождать граф, он утром за тобой приедет.
– Подожди, Серёжа! – я потрясла головой. – Я что, буду ночевать одна? Почему? Почему я должна ночевать здесь одна?
– Я хочу завтра перенести тебя – мою законную жену, через порог нашего дома.
– А досрочно нельзя? Перенеси меня через порог сегодня, ты ведь уже взял меня в жёны! Или останься здесь со мной!
Он пресёк мои возражения поцелуем. До самой двери в квартиру мы целовались, и я смирилась.
Дверь нам открыла Даша и, отступая перед нами в глубину холла, вместо приветствия воскликнула:
– Ой, Лида, какая ты чёрная!
– Здравствуй, Даша! – откликнулась я и хохотнула. – Рада тебя видеть!
– Ой, здравствуй, Лида! И похудела… платье такое красивое, а ты…
– Какое платье?
– Как какое?.. Свадебное.
– Свадебное? – опешила я и повернулась к Серёже. – А у меня есть свадебное платье? Откуда? Он лишь лукаво улыбнулся.
– Та-ак. Значит, свадебное? Что и фату на меня нацепишь?
Он отрицательно помотал головой.
– Уже легче! Серёжка, так у нас бракосочетание или самая что ни на есть традиционная свадьба? – задала я следующий вопрос и, увидев, как он радостно ухмыльнулся, простонала: – Бо-о-же! Мы что, ещё и свадебным кортежем по памятным местам города попрёмся? О боже мой! А потом под крики «Горько!» целоваться будем? Не-е-ет! Хочу обратно на свою дачу! Даша, я надеюсь, платье без кринолина?
– Лида, платье очень красивое. С кружевом, атласное, на подложке из тафты.
– Мишель? – спросила я у Серёжи.
Серёжа кивнул и заключил меня в объятия.
– Я думала, мы просто распишемся, – жалобно прошептала я.
– Маленькая, завтра мы начинаем историю нашей семьи. А история семьи должна начинаться со свадьбы.
– А что было до сих пор, забудем? – я вздохнула и ещё более жалобно добавила: – Расставаться с тобой не хочу.
– Девочка, только на сутки, теперь мы вместе навсегда… дай ротик… – он поцеловал меня и ушёл.
Даша, тактично удалившаяся на кухню, пока мы шептались, выглянула на звук хлопнувшей двери и повела меня в спальню показывать платье. Подойдя к безголовому манекену, она стащила с него чехол, и я тихонько ахнула. Белый шёлковый атлас платья был словно подсвечен изнутри розовой лампой. Этот едва уловимый намёк на свечение создавала подложка из красной тафты. Ни кринолина, ни шлейфа, к счастью, у платья не было, жёсткий корсаж переходил в мягкую драпировку юбки, которая книзу расширялась. Глубокое декольте было прикрыто кружевом ручной работы. Из этого же кружева были выполнены длинные с петлёй-захватом на средний палец рукава.