Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга вторая. Семья (страница 4)

И вот однажды, стоя на спине Пепла, я сосредоточилась, приподняла перед собой одну ногу и, балансируя на другой, старалась найти устойчивое, синхронизированное с движением коня положение тела и… не удержала равновесия. Падала я на внутреннюю сторону манежа, и Стефан успел поймать меня. Сердито шаря по моему лицу глазами, он долго не выпускал меня из рук. Уж не знаю, какие слова он наговорил мне мысленно, но думаю, это хорошо, что он не воспроизвёл их вслух.

– Отпусти, – вначале спокойно, а потом, рассердившись, потребовала я: – Отпусти!

Беспомощно барахтаясь в воздухе, я хотела упереться в его грудь рукой, чтобы обрести хоть какую-то точку опоры, но он только дальше вытянул от себя свои руки.

– Отпусти меня! – уже исступлённо заорала я.

Спас меня Пепел, соскучившись длинной паузой, он потянулся ко мне мордой, я ухватилась за его шею, вывернулась из рук Стефана и обрела наконец под ногами почву. Не проронив ни слова, Стефан взял под уздцы коня и повёл на конюшню, а я присела на скамью на краю манежа и стала его ждать в надежде объясниться. Из конюшни Стефан прошёл прямо в дом, не взглянув на меня и, как прежде, не проронив ни слова. Вечером за ужином, обращаясь исключительно к Серёже, он объявил о прекращении занятий.

– Ты… ты не учишь меня тому, чему я хочу научиться! – вспыхнув от обиды, запротестовала я. – Ты меня учишь цирковым трюкам, а я хочу танцевать! Я тебе несколько раз задавала вопрос, как поставить ступню, чтобы положение тела было устойчивым, но ты игнорировал мои вопросы! И потом… зачем ты ловил меня, если ты научил меня падать? – я вскочила на ноги и вовсе уж неприлично громко заявила: – Я всё равно найду это положение! С тобой или без тебя! И танцевать на лошади буду! – бухнувшись обратно на стул, я уставилась в собственную тарелку, но, ощутив почти осязаемую тишину за столом, вновь вскочила на ноги и извинилась: – Прошу прощения, Андрэ! Прошу меня извинить! – сделала я общий поклон, вылетела из-за стола и быстрым шагом (да не шагом – бегом!) понеслась в спальню. По щекам почём зря полились слёзы.

Серёжа настиг меня уже на пороге спальни.

– Ну что ты, Маленькая? Не из-за чего! Посмотри на меня… ну! – бормотал он, прижимая меня к себе. – Ну что ты? Научишься ты танцевать! Ах моя Девочка!

– Не знаю, Серёжа, сама не понимаю своих слёз. Стыдно плакать, а плачется.

Он потянул меня на кушетку, усадил к себе на колени и, нашёптывая ласковые слова, вскоре успокоил.

Наутро Стефан как ни в чём не бывало встретил нас у конюшни, кони были заседланы. Угостив коней яблоками, мы с Серёжей отправились на прогулку. Теперь, после уроков со Стефаном, Серёжа позволял скачку. Пепел распластывался в галопе и просто летел, но Серёжа на своём жеребце всё равно нас обошёл. Прямо из седла я наградила его поцелуем за победу, и мы неспеша повернули назад. Выглянувшее было с утра солнышко, радостное и приветливое, словно спохватившись, что время ясных дней ещё не пришло, вновь спряталось за тучи, подул холодный ветер, возвращая Париж и нас в свинцовую унылость февраля. Мы вновь пришпорили коней и вернулись домой уже под дождём.

Во время завтрака я решила принести Стефану извинения, и, когда он сложил приборы, я поднялась и подошла к нему.

– Стефан, я прошу прощения за своё поведение во время занятий и вчера за столом. Я хочу поблагодарить тебя за обучение. Ты замечательный инструктор, Стефан, – я обеими руками взяла лежавшую на столе его руку и пожала, – Серёжа сказал, что я очень хорошо держусь в седле. Спасибо, Стефан.

Он улыбнулся и указал на бумажный пакет, стоявший на свободном стуле рядом с ним.

– Подарок тебе. Ночью закончил.

В полном недоумении я обошла его и, заглянув в пакет, вытащила оттуда мягкие сапожки чёрной кожи на замшевой подошве. Я растерялась. Это были сапожки для работы на крупе лошади.

– Ты и дальше будешь со мной заниматься? – неуверенно спросила я.

– Примерь, – сказал он вместо ответа. Его чёрные, обыкновенно печальные глаза, близко-близко улыбались мне.

– Так ты будешь со мной заниматься? – вновь спросила я. – Будешь?

Он кивнул, и я рассмеялась.

– О, Стефан, благодарю! – растроганная подарком и довольная примирением, я поцеловала его и сделала ещё одно открытие – густо поросшая смоляным волосом щека Стефана не была колкой, она была пружиняще-шелковистой.

Проворно скинув туфли, я примерила сапожки. Они были впору. Я чуть потанцевала, демонстрируя их Серёже, графу и, конечно же, Стефану.

С того дня наши отношения переменились – они стали открытыми, какими бывают отношения между друзьями, что вовсе не означало, что отношения стали гладкими – мы часто спорили и даже ругались. Большинство моих идей Стефан считал невозможными, а я стояла на своём. Потеряв терпение, он прибегал к помощи Серёжи:

– Скажи ей, что это опасно! Лошадь – не танцпол!

Серёжа искал и находил самый безопасный алгоритм движения, а во время первой тренировки спорного элемента старался присутствовать сам, но Стефан всё равно исходил недовольством.

– Ты всегда ей всё позволяешь! Позволяешь даже то, что опасно! О-пас-но! – частенько повторял он, адресуясь к Серёже…

– Чему ты смеёшься? – раздался голос Кости.

– Смеюсь? – переспросила я и смутилась.

Мы стояли в сплошном потоке машин метров за сто до светофора, на далёком электронном табло отсчитывались последние секунды: 7, 6, 5 … 1, последовал сигнал разрешения к движению, но поток ещё стоял.

– Вспомнила, как училась верховой езде, – сказала я.

Приподняв бровь, Костя покосился на меня. Все эти стремительные изменения в моей жизни не радовали его. Да оно и понятно, с чего бы ему радоваться, если изменения не имели к нему отношения?

– И как? Научилась? – спросил он.

Поток двинулся, и тут водитель из соседнего ряда внезапно решил перестроиться и, отчаянно жестикулируя выставленной в окно рукой, сунул нос своей старенькой, основательно побитой машинки прямо перед нами. Удачно добившись уступчивости от большого джипа, он, видно, несколько излишне поддал газу своей старушке и догнал бампер машины перед собой. Костя, забыв про меня, завертел головой в поисках выхода из ловушки.

… Колени слушались графа всё лучше, и спустя чуть больше месяца от начала лечения он на своих ногах вышел на первую прогулку. Гулять мы отправились вдвоём – Серёжа накануне улетел в Лондон и должен был вернуться только назавтра к вечеру.

– Лидия, у меня к вам серьёзное предложение, – объявил граф, как только мы отошли от дома. – Я предлагаю обсудить его.

Он начал с истории своей жизни.

– Вам уже известно, что я одинок. Моя жена умерла около десяти лет назад, я любил её и был счастлив в браке. Она умерла вслед за нашим сыном… тихо угасла от тоски. Мой сын не оставил потомства. Подруга, которую он упорно называл своей женой – женщина весьма далёкая от нашего круга – считала, что «размножение» человека на земле пора остановить какой угодно ценой, вплоть до принудительной стерилизации двух третей человечества. Бог с ней и с её взглядами на жизнь, её тоже уже нет в живых. Мой сын был сознательным наркоманом, с помощью наркотиков он хотел достичь «просветления». Как вы догадываетесь, и подруга его стремилась к тому же. В их среде смерть приходит легко, достаточно случайно увеличить дозу.

Граф умолк, вероятно, захваченный горестными воспоминаниями, и мы какое-то время шли по дорожкам парка молча. Наконец он очнулся и, похлопав меня по руке, точно призывая к вниманию, вновь заговорил:

– Я полагал, что привык к одиночеству, но встретив вас, понял, что с удовольствием разделил бы с вами жизнь. Скажу больше, я боюсь вас потерять. Я решил, как это сейчас называется, отбить вас у Сергея. Я мечтал, что вы поселитесь здесь, в Париже, в моём особняке, зимой мы будем посещать театры, оперу, концерты, а на лето будем уезжать в пригород Бордо, в Аркашон. У меня приличное состояние, нам бы хватило на роскошную жизнь, даже если бы я перестал заниматься делами и посвятил всё своё время вам. Но отнять вас у Сергея мне не удаётся. Да-да, неблаговидное занятие! – взглянув на меня, добавил он. – В своё оправдание могу сказать, что я всегда был честен в оценке Сергея. Я уважаю его как делового партнёра, весьма талантливого и удачливого стратега бизнеса, но я мало ценю его человеческие качества. Сексуальная распущенность говорит об отсутствии в мужчине ответственности за семью, об отсутствии ответственности за доверившуюся женщину. Одним словом, я не верю в искренность чувств Сергея к вам и уверен, он использует вас как ширму для создания собственной респектабельности.

Я остановилась и сняла руку с предплечья графа.

– Андрэ, я не хочу обсуждать Сергея и мои с ним отношения!

– Простите, Лидия! Я вынужден высказаться о Сергее… я обещаю, я делаю это в последний раз. Прошу вас, выслушайте меня до конца! – он смотрел на меня прямым, спокойным, уверенным в своей правоте взглядом.

Поколебавшись, я решила дать ему возможность высказаться – по крайней мере буду знать, в каких границах выстраивать с ним отношения, – и вновь взяла его под руку.

– Благодарю. Поверьте, мне не просто говорить с вами! – сказал он и вновь повёл меня по дорожке. – Я вижу, вы любите Сергея. А я полюбил вас и хочу, чтобы вы были счастливы. Я хочу защитить вас, в том числе от неприятностей, которые, я уверен, рано или поздно доставит вам Сергей. С другой стороны, я одинок и боюсь вас потерять. Единственный способ оставить вас при себе, это создать родственные, семейные узы с вами. Поэтому я предлагаю вам наследство, предлагаю вам титул в обмен на право присутствовать в вашей жизни на законных основаниях. Не торопитесь, Лидия! – поспешил он упредить мои возражения. – Я не предлагаю вам брак! Я предлагаю вам стать моей дочерью. Если вы согласны, я удочерю вас.