Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга вторая. Семья (страница 2)

Но Костя, кажется, не слушал меня, он мучительно над чем-то раздумывал, не решаясь озвучить свои мысли вслух. Глядя на его постукивающую по полу в однообразном ритме ногу, я терпеливо ждала.

– Лида, я знаю… – начал он и вновь взглянул на меня тем смятенным взглядом, каким смотрел в аэропорту Стамбула, когда я объявила, что останусь с Сергеем, – я чувствую, этот человек не любит тебя! Ты только жизнь себе испортишь!

– Костя, о чём ты? Я приехала одна, Сергея нет… и не будет.

– Лида, послушай меня! Он приедет! Он не из тех, кто отступает! – Костя опять вскочил на ноги и бросился к окну. Вновь длинно помолчав, он решился: – Ну хорошо! Я скажу, чтобы ты знала… захочешь вернуться, я приму!

Я покачала головой.

– Костя, я люблю его.

К маме я заявилась после Насти и без предупреждения, рассудив, что лучше уж за раз выслушать упрёки, чем слушать их вначале по телефону, а потом при встрече. Увидев меня, мама бросила взгляд в подъезд и всё же спросила:

– Ты одна?

Я кивнула.

– Что, кончилась любовь? – поинтересовалась она насмешливо и только потом протянула ко мне руки и обняла. – Здравствуй, Лида! Не зря сегодня плохо спала, снилось что-то, а что, вспомнить не могу… плохое что-то. Обидел он тебя?

– Нет. Чаем напоишь? Я круассаны купила, тёплые ещё.

Забрав у меня пакет с выпечкой, мама ушла на кухню и, пока я разувалась и раздевалась, поставила чайник на газ. Она достала кружки, чайные пакетики и, как всегда, спросила:

– Тебе сахар надо?

Я, как всегда, отказалась. Тогда она закрыла дверцу шкафа, села к столу и в ожидании разъяснений моего внезапного возвращения поджала ладошкой щёку.

– Мам, любовь моя никуда не делась, но я ушла, вернее, уехала… – начала я и, усмехнувшись, пробормотала: – Готовилась к разговору целый день, а что говорить, не знаю. В общем… Серёжа строит для меня дом, понимаешь?.. Не для нас, а для меня! Серёжа… он замечательный, никто никогда не относился ко мне так же хорошо, как он. Он внимательный, щедрый, но он сам по себе, понимаешь?.. отдельно!.. В современном мире независимые отношения приветствуются, но я, видимо, несовременна, – я развела руками и вдруг поняла, что объяснение моё ничего не объясняет да, и вообще, звучит глупо, и промямлила: – Наверное, я идиотка, раз хочу отношений, каких не бывает.

– У вас и не может быть отношений, – холодно и безапелляционно заявила мама. – Я тебя об этом предупреждала, только ты слушать не хотела! Вы разные, из разных миров. Сергей богатый, привык жить, как хочет. А ты? Какая ты ему пара? К тому же и возраст у вас такой, что с новым человеком ужиться трудно. Я тебе говорила и ещё раз повторяю: Костя твой человек! Столько лет вместе прожили! Вместе Настю схоронили. Он любит тебя! Видишь, и меня не бросает, приезжает, звонит, будто и не ушла ты от него. Конечно, теперь ты перед ним всегда будешь виноватой… но раз виновата, потерпишь! Что ты морщишься?

– Мама, как я могу вернуться к Косте, если я люблю другого мужчину?

– Да где он, другой мужчина? Чего же ты уехала от этого мужчины?

Чайник пронзительно завопил, я вздрогнула, вскочила и, выключив газ, вернулась на место.

– Лида, жить одной трудно! У нас по-разному с отцом было, а без него совсем плохо. А у тебя ещё и детей нет!

Это был контрольный выстрел. Я охнула и, чтобы не расплакаться, брякнула:

– Я не одна! Меня удочерили!

Мама непонимающе посмотрела на меня и отмахнулась, как от пустяка.

– Не болтай!

– Правда! Теперь я наследница большого состояния. Графиня и гражданка Франции.

– Шутки у тебя…

– Мама, я не шучу!

Я потянулась за сумкой, достала французский паспорт и подала ей. Она повертела в руках бордовую книжицу, открыла, всмотрелась в фотографию и растерянно спросила:

– Это… ты, что ли? – она взглянула на меня, а потом опять на фото. – Молодая какая… Лида, ты что, операцию сделала?

– Нет.

– А почему?.. Ты тут такая, как будто вчера школу кончила… тогда тоже волосы длинные были… где-то очки… – она пошарила глазами вокруг себя и, найдя очки на подоконнике, водрузила их на нос. – У тебя морщины здесь были, – тронула она пальцем свои носогубные складки, – старили тебя… Лекарство, что ли, какое?

– Мам, я не знаю ответа, но и Сергей, и я, мы оба помолодели.

Отказываясь верить в очевидное, она покачала головой, протянула мне паспорт и вернулась к более важному для себя вопросу:

– Ты сказала, удочерили. Зачем тебе это? У тебя родные отец и мать есть.

– А я от родных и не отказываюсь!

– Ну и кто они, твои новые родители?

– Не они. Он. Граф Андрэ Р. Он русский, родился и живёт во Франции.

– Зачем ты ему?

– Он одинок. Сын погиб, жена умерла.

– Да ты-то почему, я спрашиваю?

Я молча пожала плечами. Да и кто ответит на такой вопрос? Почему для меня свет клином сошёлся на Серёже, а у графа – на мне?

– Лида, почему у тебя всё не как у людей? – вздохнула мама. – Удочерение какое-то придумала…

– У меня всё, как у меня! И моё горе, и моё счастье! Это моя жизнь, и я не променяю её ни на чью другую!

– Ну, не сердись! Чай-то будешь?

Мы пили чай с простывшими круассанами, и я рассказывала, где побывала и что увидела за прошедшие месяцы. Мама слушала, улыбалась, верила и не верила, а провожая меня, спросила:

– Ты теперь во Франции жить будешь?

– Не знаю, мам. Я прилетела домой подумать, как жить дальше.

Костя уже ждал у подъезда. Открывая передо мной дверцу машины, спросил:

– Как прошло?

– Внятно объяснить, почему я вернулась, не получилось. Пришлось увести разговор в другую сторону.

– В другую сторону? Это куда?

– В сторону гражданства и графского титула. Костя, не смотри на меня как на умалишённую, мой час ещё не пробил! Меня удочерил русский граф, гражданин Франции… ну, и со всеми вытекающими.

– Час от часу не легче! – бросил он и захлопнул дверцу.

Предложение графа об удочерении, и в самом деле, выглядело совершеннейшим абсурдом, тем бо́льшим абсурдом, что и знакомы мы были едва-едва.

Случилось всё, когда мы с Серёжей приехали на Неделю Моды в Париж и, помятуя о приглашении графа, нанесли визит в его особняк. Андрэ встретил в инвалидном кресле, у него обострилось давнее заболевание коленных суставов, лишившее его свободы передвижения. Он страдал от боли и одиночества, был то подавлен, то раздражён.

Улыбаясь извиняющейся улыбкой, граф высказал просьбу погостить у него, и я не смогла отказать. Я уговорила Сергея перебраться из гостиницы в особняк и попросила позвонить Стефану, надеясь на чудодейственную помощь его рук.

Стефан на просьбу откликнулся, граф ждал его, но в день, когда Стефан приехал, в доме графа ничего не изменилось, стол к обеду по-прежнему был сервирован на трёх человек.

– Мажордом, наверное, ошибся. Садись, Стефан! – пробормотала я, вспыхнув от неловкости, и принялась переставлять сервировку со своего места туда, куда, уже взявшись за стул, собрался сесть Стефан.

В Серёжкиных глазах вовсю хороводились бесята-искорки, Стефан же усмехался, наблюдая за мельтешением моих рук, но, к счастью, обиду высказывать не стал.

Горничная принесла супницу и, увидев отсутствие сервировки передо мной, растерянно оглянулась на стоявшего у дверей столовой мажордома. Вняв её молчаливому призыву, тот подошёл ближе и тоже уставился на пустоту передо мной. «Какой несообразительный господин, – думала я, сверля его взглядом, – мог бы уже догадаться, что пора исправлять ситуацию!» – и вслух спросила:

– Вы не умеете считать до четырёх?

Не понимая русской речи, мажордом перевёл взгляд на графа. Граф смотрел в свою тарелку и, не поднимая головы, тихим голосом распорядился:

– Принесите же наконец приборы, и мы начнем обедать, – и громче, уже с раздражением, хлёстко приказал: – Couvert!

Мажордом покраснел и бросился исполнять распоряжение, граф же принёс извинения за задержку обеда, но не Стефану, а мне и Серёже.

Дальше-больше.